– А! Очень точно пойман момент. Это оператор. Царь и бог для любой актрисы. Может снять любую царевну лягушкой. Кажется, Оля приближала его к себе. Я потом с ним работал. Он ее вспоминать не хотел. Она, я так понял, обещала ему помочь с очередью на квартиру, но, поматросив, об этом забыла.
– Можно я возьму эту фотографию с собой? Я вам ее верну.
Режиссер улыбнулся.
– Только если, вернув, расскажете, зачем брали. Иначе не дам.
– Он похож на мужчину с картины, которую Ольга купила у Федора, который «Дай копеечку».
– Теодоро! Так он был женат на моей третьей жене. Берите, берите.
Смородина поблагодарил режиссера и заботливо убрал фотографию в портфель. Потом он заметил большие старые картины.
– Кажется, XIX век?
Режиссер помолодел лет на тридцать.
– Посмотрите внимательно.
Подслеповатыми глазами Смородина начал разглядывать три полотна.
– Не буду вас мучить. Я люблю этот угол. Я пропустил тот момент, когда старые вещи выбрасывали и собрать хорошую коллекцию можно было на помойке. Вот Вася Александров этот момент не упустил, но он вообще гений во всем, что делает. Потом в девяностые антиквариат в цене взлетел. Коллекционирование стало престижным, популярным, бандиты начали покупать живопись. Можно стало показывать, что у тебя есть деньги. Кстати, обратите внимание, что папа Оли, при появлении которого все и везде делали стойку, на телевидении не выступал ни разу. Такие люди, как он, тихо сползли со своими активами в новые ниши. Эволюционировали. Был председатель парткома, стал заместитель правления банка. Вообще, конечно, завидное спокойствие, самообладание. Если я писал бы историю перестройки, то на мельтешение новостных поводов в телевизоре я бы не отвлекался. Ну, так вот, за большие деньги старые картины я покупать не мог. На помойках их уже не было. А я как раз познакомился с одним живописцем. Расспросил его, как вообще писали старые мастера. Как получается так, что сегодня их работы подделывают? И мы с ним сделали эту серию. Сюжеты придумал я, а он уже расположил фигуры, состарил. Вот этого персонажа видите? – Олег ткнул пальцем в преступника, которому палач собирался отрубить голову. – С фотографии написано. Много мне крови попортил, – он засмеялся. – Сейчас умер уже. В эпоху Возрождения человек мог повесить на стену изображение любовницы под видом Венеры или Психеи, Юдифи. Кто придерется? Это персонаж! Такое удовольствие я испытывал. Найми человека умнее себя и доверься ему. Так я сделал. А теперь мне иногда предлагают их продать за хорошие деньги. Искушают. Пока держусь. Внукам оставлю, пусть они решают, что с ними делать.
– А если профукают? У вас столько ценного.
– Их дело! Я, может, для того и копил, чтобы они фукали. Каждому свое. Тем более что проконтролировать их жизнь из гроба мне будет несколько затруднительно.
– Ты знаешь, Виктория Олеговна, мне кажется, материнский или отцовский инстинкт – это такой же социальный конструкт, как и рыцарский ритуал поклонения жене начальника в Средние века. Люди слушают баллады, посвященные прекрасной даме, и дружно закрывают глаза на то, как тот же рыцарь обходится со служанками. Люди, которые утверждают, что каждая родившая женщина любит своего ребенка, закрывают глаза на широкую практику, в том числе уголовную. Изумительная книга Агаты Кристи «Печальный кипарис». Женщина может одним махом изменить судьбу своей незаконнорожденной дочери, перенести ее из мира слуг в мир образованных господ, где ей, пусть даже незаконнорожденной, зато очень богатой наследнице, будут рады. Но она этого не делает, не открывает ей тайну ее рождения. Более того, она держит ее рядом и обещает обеспечить, та ухаживает за ней, практически парализованной. А ведь сиделка – такая выматывающая, токсичная профессия. И вот эта мать буквально за еду пьет жизненные силы своей дочери. Не может не понимать, что для девочки безо всякой опоры сами эти обещания становятся опорой. Но продолжает обещать и кряхтеть, а умерев, оставляет шиш с маслом. Общественная мораль требует отнестись к воле родителя с почтением. Но мне кажется, общественная мораль забывает, что рождение ребенка – это решение и ответственность родителя. Наша Ольга зачитала эту книгу до дыр.
Медсестра Зоя уже получила разрешение уехать. Она сидела в своей комнате с двумя чемоданами на колесиках. Она была одета элегантно и немарко.
– Вы жалеете, что приходится уезжать?
– И да, и нет. Хорошее место.
– У вас здесь была очень хорошая комната. Даже у племянницы хозяйки похуже.
– Я ее не выбирала. Ольга Иосифовна хотела, чтобы я была ближе к ней.
– Я еще хотел спросить про тот момент, когда Аля… перед гибелью… Если помните, она кричала на отца, и вы ее поддерживали.
– Он изводил ее. Жаль, что он уже не ответит за свои поступки. В последние дни он ее домогался. Она делала вид, что не понимает. Может, и правда не понимала. Она здесь росла как в теплице. А он голый поднялся к ней в комнату. Разумеется, орал, что она не так все поняла. Мерзкий, ничего человеческого в нем нет. Думал, что ей некуда было деваться. Я забрала ее на ночь к себе.
