– А когда ей исполнялось восемнадцать?
Медсестра пожала плечами.
Филиппинка пила на кухне кофе. Внезапно она почувствовала себя плохо, схватилась за сердце, вскочила.
– Кофе! Кофе!
И упала. Как показало вскрытие, сердце остановилось.
Платон Степанович так ни разу и не поговорил с ней. Уже после этого происшествия он нашел тесную комнату на первом этаже, которую занимала уборщица и повар в одном лице. Это был натурально кубик, у добрых людей в комнате такого размера жила бы собака. Он открыл платяной шкаф. Немного одежды на плечиках, а внизу мягкие игрушки, смешные розовые рюкзачки для девочки, кроссовки, носочки для мальчика, ободки для волос, сарафанчики, спортивные костюмы. Яркие цвета, вышивка, пайетки и прочая несказанная красота. На столе стояли фотографии детей примерно 5, 7 и 9 лет. А рядом стояли один за другим три перекидных календаря, на каждой странице по одному месяцу. Названия месяцев были написаны на латинице, но прочитать их было невозможно. По всей видимости, это был филиппинский язык. Платон Степанович полистал два дальних календаря, каждый день был зачеркнут крестиком. На том, который стоял у самой кровати, были зачеркнуты все, кроме текущей даты. А последний день месяца был обведен красным. Она ехала на три года и привезла из дома три календаря. Ей оставалось две с половиной недели.
Стол стоял у самой кровати. Как и у Али, у нее тоже был небольшой электрический чайник. По всей видимости, обычно она пила свой кофе здесь, а после смерти хозяйки они начали перекусывать на кухне. Здесь же стояли банки, коробка с чайными пакетиками, печенье. Смородину заинтересовали несколько зеленых пластмассовых бомбочек несказанного уродства, и он взял одну из них, чтобы рассмотреть. По воле дизайнера эти бутылочки оказались гибридами ананаса и гранаты. Пухленький зеленый низ, покрытый подобием кожуры, венчал ярко-желтый верх с пипочкой, который надо было открутить. Energetic drink. О, теперь понятно! Дизайнер хлопнул этих дринков ‒ и обрел в этом опыте источник своей психоделики. Смородину интересовали энергетики. Дел было много, а сил в некоторые дни не было совсем. Он напряг уставшие глаза. Надпись на английском была, но мелкими буквами. А очки для чтения были в портфеле, который он оставил на диване в гостиной. Он взял бомбочку, чтобы прочитать состав энергетика.
В гостиной, как только он присел, положив объект дизайна на стол, Вениамин позвал его в библиотеку. Когда он вернулся, бомбочки уже не было. Он вернулся в комнату филиппинки, но и там их уже не нашел.
И вот это было странно.
Платон Степанович сидел в кресле дома у Леи Болинской. Это была квартира ее бабушки, которая методом точечного ремонта уже превратилась из интеллигентского пристанища 70-х в богемный домик 2010-х. Окна выходили в тихий двор. Жизнь казалась спокойной и неспешной.
Вор девичьего сердца поскреб ключом в замке и вошел почти неслышно, как ниндзя. Вошел и, почему-то не снимая обуви, прошел в гостиную. Платон Степанович сидел слева от дверей гостиной, поэтому вор прошел мимо него сразу на середину комнаты. Как же это нечистоплотно – входить в чужую квартиру в уличных туфлях! Видимо, планировал разыграть сцену страшной спешки. Мама в реанимобиле, бизнес трещит по швам. Ну, или наоборот.
Платон Степанович спокойно за ним наблюдал. Увидев его, вор очень испугался, волну из смеси испуга и изумления, которая от него пошла, можно было бы засечь при помощи сверхчувствительного прибора. Какую же тактику он выберет? Дурачка? Ему очень идет, и у него это хорошо получалось. Прожженного знатока жизни? Ну, чтобы грабить раненых, большого ума не надо. Мошенничество всегда цветет там, где у общества болит. Начнет запугивать, вероятно.
Сам Платон Степанович смотрел на него без эмоций, желая дать понять, что паясничать бесполезно. Ни в какую «случайность» он не поверит.
Наконец вор выбрал тактику. Он ухмыльнулся и развязно плюхнулся в кресло.
– Это ж надо! И здесь вы! Ну, во‐первых, у вас ничего не получится. Нет ни документов, ни свидетельств. А во‐вторых, все было добровольно.
– Я не собираюсь ничего доказывать. Я знаю, что по этому делу у меня на руках нет ни одной карты.
– И?
Смородина был готов блефовать. Он не был уверен в своей ставке, но это была его единственная надежда.
– Однако я могу рассказать об этом Александру Сергеевичу. Ему очень интересно, куда пропали миллионы Ольги Иосифовны.
Вор инстинктивно поджался на диване, потом понял, что его реакцию заметили, и аккуратно расслабился.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – в сильном стрессе человеку на ум приходят только штампы. – Какие миллионы и какой Пушкин?
Пушкин!
Господи, Пушкин.
Это же так просто. Теперь ясно, почему у него карие глаза и почему неизвестный поддельщик развернул лицо в профиль. А почему не похож? Он похож только на остальные портреты Тропинина. Это его манера писать глаза, нос, губы. В начале XIX века никто сходства и не ждал ‒ ждали, чтобы художник «сделал красиво». Если взглянуть на портрет сейчас, мозг «пересоберет» его заново, и он будет похож.
