Рыжеволосую склоненную головку уже золотила луна, и легкие тени от загнутых накладных ресниц падали на красивые скулы. Но лунный свет скрыл красную помаду, и ее губы стали казаться темными, а улыбка — грустной.
— Понятно, Лули, но все-таки — что же будет теперь?
— Проведем эти две недели как можно приятнее, а потом все вернутся в Лондон, а мы с Лео отправимся дальше. Потом — поженимся или нет, но все равно будем вместе.
— А как же его жена? — оторопел Сесил.
Лувейн долго молчала, потом ответила:
— Понимаете, дело в том, что когда у тебя такое ощущение… ощущение блаженства, то никого не замечаешь — кроме себя и того, в кого влюблен. Пытаешься подумать о других и принимать их во внимание, но получается, будто смотришь на них в телескоп не с того конца: видишь их безумно крохотными и безумно далекими и просто не можешь заставить себя поверить, что их чувства вовсе не так крохотны и далеки…
~ Но, киска, это же безрассудная страсть, разве нет?
— Даже если и так, ~ задумалась Лули, — то все равно. Для нас это так.
— И она его, по-вашему, отпустит?
— Нельзя удержать то, что тебе уже не принадлежит. Я только о том и молю небо, чтобы она не слишком нам мешала.
Сесил вспомнил, что недавно его приятель Фрэнсис собирался было путешествовать вместе с ним, но неожиданно взял курс на Мальорку с жутко талантливым гением танца Борисом. Вспомнил о своем знакомстве с Фрэнсисом и о последовавших ссорах с Бэзилом, о своем знакомстве с Бэзилом и о том, как тот был жесток с Пьером… Вспомнил обо всех скандальных и драматических разногласиях, о победах, об отчаянии, удовольствиях, муках. Обо всей мерзости — ибо этим все заканчивается после бурного кипения, обо всех уловках, отговорках и предательских заверениях. Здесь же было нечто, выбивавшееся из болота, которое он знал. Но ему захотелось попытаться это нечто утопить.
— Вы и ваш Лео — вам не кажется, что вы поступаете несколько… подло?
— Конечно да, — ответила Лули. — Относительно мелочей: он чувствует себя подлецом, уходя на встречи со мной по вечерам; я чувствую, что поступаю подло, лицемеря с его женой. Но что касается высших чувств, то это сильнее нас.
Они спустились к пляжу, где высокая скала отбрасывала зловещую черную тень на залитый лунным светом серебристый песок.
— А позвольте узнать, лапочка моя, на что вы собираетесь жить? Ведь все деньги у нее, они этого и не скрывают.
— Этого не скрывает он, а она никогда об этом не заговаривает.
— Разумеется, он, я полагаю, заработал немало, но явно больше никогда не сядет за концертный рояль и не заработает ни фартинга.
— Фартинги заработаю я, — сказала Лули и незаметно улыбнулась в тени скалы. — Думаете, не получится? Получится, вот увидите! — Внезапно она подалась вперед: — Слышали? Это идет Лео!
Но прошло еще пять минут, пока он появился и нашел Лули, ожидавшую его в одиночестве под тенью скалы, протянул к ней свою единственную руку и прижал к себе так, будто вовек не собирался отпускать.
Высоко над серебристо-черным морем висела луна, как сказочный шарик, подсвечивая серебром блестящие кончики листьев олеандра, почти черные в ночном мраке.
У перил балкона, спиной к пустым спальням стояли Фернандо и мисс Трапп. Фернандо, как нашаливший школьник, что-то объяснял, каялся, обещал исправиться и, наконец, с совершенно неожиданной застенчивостью взял ее тонкую руку в свою. В сосновой роще за гостиницей одиноко бродила Хелен Рода, взволнованная и грустная. По благоухающим садам, полого спускавшимся от нижней террасы к пляжу, не спеша прогуливался Сесил, а Ванда Лейн торопливо шла, затаив боль и ненависть в оскорбленном сердце. В тени скалы влюбленные обвили друг друга руками и забыли обо всем на свете.
На балконе беспокойно ерзал в шезлонге инспектор Кокрилл, безуспешно пытаясь сконцентрировать мысли на своем любимце Карстерсе. Карстерс никогда не влюблялся; возможно, из-за того, что постоянно щурил глаза и не мог разглядеть встречавшихся ему хорошеньких девушек. Инспектор Кокрилл, напротив, видел симпатичных девушек слишком хорошо и уже начинал побаиваться, что превратится с годами в старого повесу. Но никак не мог он отключиться от этой, такой хорошенькой, девушки! — жаль, что она так увлеклась этим типом. И все-таки…
Он посмотрел на благоухающие сады, на море, черной патокой стоявшее под белой луной, и вдруг лишь чудо и романтика стали реальными, а его Англия и мирок преступлений и наказаний — туманными. И не мог он знать, что смотрит на сцену, где развернется трагедия, что пролог уже произнесен, что состав исполнителей определен, и они уже одеты и загримированы к спектаклю и стоят за кулисами. Не мог знать, что завтра, лишь откинется полог темноты, как ярким блеском средиземноморского солнца зажгутся огни рампы — и представление начнется.
