Мистер Сесил на миг оставил свой красный «дипломат» и стал поднимать упавшие журналы. Их обладательницу он заметил еще в лондонском аэропорту. Такая шикарная фигура отлично подходит для демонстрации одежды. Да к тому же молодая особа явно знает, где купить красивую одежду. Вот, например, эта широченная юбка-колокол точно не из отдела готового платья, а белая батистовая блузка с открытыми плечами («поройтесь на чердаке вашей бабушки и отыщите старинные ночные рубашки») — просто писк сезона в мэйферских1 бутиках. Откуда она взяла эту шаль, он не представлял, но этот насыщенный пурпурный цвет идеально подходил к ее волосам.
— Моя дорогая, позвольте сказать: ваша шаль, на мой взгляд, просто восхитительна! Она, случайно, не из коллекции Хартнелла?
— О нет, — ответила Лули. — У него действительно было нечто подобное, но моя шаль уникальна: это тетина скатерть из детской. Что, безусловно, интереснее.
«Вот только жарища в ней нестерпимая!» — добавила она мысленно.
— О, вне сомнения! — заявил мистер Сесил. Сам он с трудом, но все же, если хотите знать, уговорил своих клиентов одеваться в этом году в «туаль де Виши», вот в такой небесно-голубой хлопок, который постоянно видишь на всяких французах. Правда, к концу сезона от этого цвета его уже чуточку тошнит. Кто его клиенты? — Я Сесил, дорогая. Мистер Сесил, знаете, из «Кристоф и Сье». — Он слегка поклонился и незаметно спрятал свой паспорт с глаз долой. «Ведь вовсе неразумно светить своим именем за рубежом — именно за рубежом», — подумал мистер Сесил, ибо в паспорте значилось полное имя: Сесил Джордж Праут. — А вы, позвольте узнать?
— А я Лувейн Баркер, — представилась Лули и, как всегда, немного покраснела.
Мистер Сесил был ошарашен. Он-то думал, что она… Ну кто? — какая-нибудь шикарная красотка из Мэйфера{1}, дополняющая папочкины карманные денежки трогательными приработками; самостоятельность — это сейчас так жутко модно! А тут сама Лувейн Баркер!
— Дорогая моя, я знаю каждую вашу книгу, обожаю их все, так приятно почитать на ночь, поверьте. Подумать только — такой замечательный слог! А вы сами так молоды!
— Да уже двадцать девять, — жалобно призналась Лул и. Когда уже — сколько? — десять лет на людях, ничего не остается, как признаваться. — Почти все тридцать — разве не ужасно?
— Подождите, вот исполнится вам тридцать два, как мне, бедному, — улыбнулся мистер Сесил. Сам он был у всех на виду уже двадцать пять лет, но предпочитал ни в чем не признаваться. Он откинул со лба прядь золотистых волос изящной белой рукой. — Я в таком восторге, моя дорогая, что не нахожу слов… Познакомиться с потрясающей Баркер… э-э… во плоти. — Его немного передернуло: для Сесила любую плоть следовало как можно скорее облачить в «туаль де Виши». — Расскажите же мне, голубушка, обо всем, буквально о каждом… — В последнее время ему особенно понравилось оставлять все очевидные окончания фраз недосказанными. Такая манера прилипает мгновенно, особенно среди мэйферских красоток, да и реклама получается отличная для «Кристоф и Сье» — во всяком случае, до тех пор, пока у них хватит такта добавлять к этим усеченным фразам: «Как сказал бы мистер Сесил!» Лули, к его полному восторгу, тотчас «заразилась», как миленькая пустышка, и каждая ее фраза, пока автобусик трясся по травяной дорожке аэропорта, не оставалась без усечения. Мисс Лувейн Баркер быстро изложила историю своего взлета к славе, — как верно заметил мистер Сесил, — к славе значительной.
— Моя первая книга вышла, когда мне было девятнадцать. Друг мой, вы не представляете, какой я была жуткой «букой»! Теперь многие мои издатели со смехом вспоминают, как я впервые появилась у них…
— Да-да, как же, — мистера Сесила трясло от возбуждения, — я слышал, Кэннинггон говорил об этом, он теперь на этих рассказах сделал себе имя. Вы сидели, дрожали, как мышь, они не могли добиться от вас ни слова и были в отчаянии. Ну просто невыносимая копия Шарлотты Бронте!
— Друг мой, я была в шоке. Мышь, просто самая настоящая: мышиный хвостик, мышиный голосок, к тому же и пугливая, как мышь… — Но все позади, первую книжку издатели купили и распродали, рецензии пошли фантастические, а потом поставили фильм, и воистину стало казаться, что она — новая Мэри Шелли{2}, и в один прекрасный день проснулась знаменитой. — Так что постепенно пугливая мышь немножко воспряла духом, поумнела и изменила прическу. Что же до мышиного голоска, то пусть все настаивают на акценте Дебре, а я просто болтаю, как хочу, и мне все равно. То есть, — поправилась новоиспеченная поклонница усеченных фраз, — и мне все… — Лули продолжала рассказ. Она так часто излагала свою биографию, что заучила наизусть и говорила без малейшего напряжения ума. А ум…
Свой ум она могла занять мыслями, охватившими ее еще в лондонском аэропорту, мыслями о человеке, сидевшем в третьем ряду впереди них.
