Автобус остановился у огромных стеклянных дверей здания аэропорта. Лео Родд раньше всех встал и вышел — неуклюже, неестественно выдвинув вперед правое плечо. Много бы он дал, чтобы не пускаться в это идиотское путешествие! Опять вокруг новые люди, все будут показывать на него пальцем и жалеть — у него нет руки; весь этот туристический мирок так и кинется на него, станет подлизываться и спрашивать, потерял ли он руку на войне, а потом удивляться, когда он желчно выпалит: нет, милые дамы, он лишился руки, упав с обыкновенного велосипеда.
Рядом идет его жена Хелен, высокая, стройная, элегантная, идет со спокойным достоинством, как королева. Всегда такая терпеливая, уравновешенная, молча сочувствующая, неустанно заботливая; вот несет не только свой саквояж, но и его портфель — из-за его руки, разумеется. «Да, она на все готова, — с тоской думал Лео. — Я и сам преспокойно донес бы эту штуку, но заводиться опять из-за такой ерунды…» В портфеле ничего не было, кроме «Ноктюрна» Скрябина, переложенного для левой руки, и бутылки виски — а вдруг в дебрях Италии ничего не сыщешь.
Оглянувшись через плечо, Хелен сказала:
— А вот и она. Боюсь, нам от нее не скрыться.
— Вот и — кто?
— Та, которую ты обозвал «закадрильщицей».
— A-а, так зачем нам от нее скрываться?
— Я подумала, она тебе не нравится, вот и все. — Руки Хелен ломило от тяжести вещей, но она не подавала виду.
— Ну разумеется, она мне не нравится, — раздраженно бросил он. — Мне не нравятся все женщины с крашеными волосами, накладными ногтями и в резиновых лифчиках. К тому же она все время клацала накладными ресницами, пыталась показать, надо полагать, как она мне сочувствует, глядя на мою руку. Но нам теперь во всей этой Италии от нее никуда не деться.
— А может, она путешествует по другому маршруту.
— Не обманывайся! Она и все прочие — все до одного в этом твоем чертовом туре!
— Это не мой тур, — улыбнулась она.
— Уж не думаешь ли ты, что это я захотел поехать?
— Просто мой отец решил, что…
— Я бы много дал, чтобы твой отец оставил меня в покое. Ведь я же не просил его печься о моем психическом здоровье. — Лео Родд знал: отец Хелен печется только о психическом здоровье своей дочери и ничьем больше.
— Он только предложил нам поехать в Италию, так как счел, что на эту поездку стоит потратить наши деньги, — поправила его Хелен.
— Твои. У меня денег больше не предвидится — никаких.
— Ну что ты, деньги — это не главное. Нам на двоих с лихвой хватит. Просто папа подумал, что мы будем не против увеселительной прогулки.
— В туре — боже милостивый! — фыркнул Лео. — И любоваться этими ничтожествами?
«Ничтожества» были точно такими же, как в любом другом туре. Их было тридцать: «беспечные», «компанейские», «простецкие», а также «утонченные», свысока поглядывавшие на «компанейских» в надежде, что те не станут демонстрировать свои безвкусные шляпы и позориться в разрекламированных отелях первого класса; кроме того, «новички», никак не усваивавшие, где делать ударение в названии «Милан», и «завсегдатаи», постепенно обучавшие их произносить «Миланоу», «Флирензия» и «Винезия», не говоря уж об острове Сан-Хуан эль Пирата, который в их речи звучал как Сан-Хуварн; были здоровяки, которые пили воду из-под крана и смущали завсегдатаев тем, что не мучились дизентерией; сверхосторожные, которые отказывались от всевозможных моллюсков, сырых фруктов и напитков не из бутылки и мучились дизентерией еще до того, как начинали есть… Хорошенькие, дурнушки, откровенно мерзкие типы…
Мистер Фернандо ждал гостей в здании вокзала у стеклянных дверей. На его груди болталась большущая картонка, объявлявшая, кто он такой.
— Позвольте представиться: Фернандо Гомес, ваш гид, недавний выпускник Сент-Джоунзского колледжа Кембриджского университета.
Это был типичный испанец, невысокий и широченный в плечах: книзу туловище его суживалось конусом; ноги с узкими бедрами переходили в невероятно маленькие ступни в бело-коричневых туфлях.
