Усталость вкупе с напряженным ожиданием приводили меня в бешенство. Я оглядела свою баррикаду, опять пошла в смотровую, чтобы, прислушаться к хриплому дыханию Луизы, а затем обратно в приемную, чтобы взглянуть на мисс Чигуэлл. Наконец я вернулась к доктору и, приложив свои лихорадочные усилия, попробовала выпытать у него историю произошедшего. В результате услышала недолгий, но весьма неприглядный рассказ. Он так много лет занимался анализами крови на «Ксерксесе», что ухитрился забыть одну мелкую, незначительную деталь: он не ставил людей в известность, что они заболевали. Когда же появилась я с расспросами о Пановски и Ферраро, он испугался. А когда пришли репортеры Мюррея, он и вовсе пришел в ужас. Что, если правда всплывет? Ему грозило не только судебная ответственность за преступную небрежность, но и ужасное унижение в глазах Клио: она никогда не позволила бы ему забыть, что он жил не по жизненным принципам их отца. Это его замечание было единственным, вызвавшим мимолетное сочувствие: беспощадная этика его сестры, должно быть, была невыносима и превращала в ад жизнь бок о бок с ней. Когда его попытка самоубийства окончилась неудачей, он просто не знал, что делать. А потом позвонил Юршак. Чигуэлл знал его со времени своей работы в Южном Чикаго. Юршак пообещал, что если Чигуэлл окажет им услугу – предоставить несложную медицинскую помощь, – то они устроят так, что любые улики против него будут сокрыты.
У него не было выбора, как он тихо пояснил мне, но не своей сестре. Когда он узнал, что им требуется всего лишь, чтобы он ввел Луизе Джиак сильное седативное и присмотрел за ней несколько часов на заводе, он почел за счастье подчиниться. Я не спросила его, что он чувствовал, когда ему предстояло сделать следующий шаг и ввести ей смертельную инъекцию.
– Но зачем?.. – потребовала я ответа. – Во-первых, зачем было записывать все результаты, если вы не собирались давать их служащим?
– Мне приказал Гумбольдт, – пробормотал он, глядя на свои руки.
– Можно было бы предположить это! – не выдержала я. – Но зачем, ради Бога, он говорил вам, зачем все это?
– Это… ах… это, наверное, связано со страхованием, – пробормотал он почти шепотом.
– Говори громче, Куртис. Ты не имеешь права молчать, пока я все не узнаю, поэтому рассказывай скорее, и покончим с этим.
Он искоса взглянул на сестру, но она в полном изнеможении сидела бледная и спокойная.
– Страхование, – подсказала я.
– Мы убеждались, а Гумбольдт знал, что у нас слишком много жалоб на здоровье, слишком много людей простаивали в рабочее время. Поначалу наше страхование здоровья шло по нарастающей, но потом от нас отказалась «Аякс», и мы вынуждены были найти другую компанию. Они изучили ситуацию и сказали, что наши требования слишком высоки.
У меня отвисла челюсть.
– Поэтому вы уговорили Юршака действовать в качестве вашего доверенного лица и фальсифицировать данные, чтобы можно было доказать, что вы подлежите страхованию другим держателем?
– Это был всего лишь способ оттянуть время до тех пор, пока мы не сможем понять, в чем проблема, и устранить ее. Вот тогда-то мы и начали делать анализы крови.
– Что полагалось рабочим компании?
– Ничего. Ни один из больных не удостоился компенсации.
– Потому что их признавали непригодными? – От напряжения у меня ломило виски, а его рассказ все еще не прояснял ситуации. – Но они продолжали работать. Вы же доказывали, что они болели, согласно всем этим данным анализа крови?
– Не совсем, молодая леди. – На мгновение проступила его напыщенная гордость. – Эти данные не выявили причинной связи. Это практически позволяло нам планировать медицинские расходы и вероятную текучесть кадров.
Я была слишком потрясена, чтобы говорить. Слова слетали с его языка так бойко; очевидно, они произносились им сотни раз на заседаниях разных комиссий и перед правлением директоров. Стоило только прикинуть, какова стоимость рабочей силы, если известно, что из такого-то числа служащих столько-то процентов со временем заболеют. Эти утомительные расчеты производились вручную, задолго до появления компьютеров. Потом кто-то подал идею: «Задать жесткие данные – и мы будем знать наверняка».
Чудовищное преступление, замысленное по ранее разработанной схеме, ожесточило меня до неистовства, а отрывистое хриплое дыхание Луизы словно подлило масла в мою пылавшую ярость. Мне хотелось пристрелить Чигуэлла прямо там, где он сидел, а затем помчаться на Золотое побережье и застрелить Гумбольдта. Он подонок. Циничный, бесчеловечный убийца. Гнев волной захлестнул меня, и я заплакала.
– Поэтому ни один из них не получил пособия для приличной жизни или какого-нибудь лечения? И все это только ради того, чтобы сэкономить несколько жалких дурацких долларов для ваших парней?!
– Почему же? Некоторые получали, – пробормотал Чигуэлл. – Причем достаточно приличное пособие, чтобы сдерживать злые языки. Например, эта женщина получала. Юршак сказал, что он знал ее семью, поэтому обязан был проследить за этим.
