Сон не желает кончаться. Подо мной не колючий песок, а гладкие каменные плиты. Взгляд скользит по стрельчатому потолку вместо звездного неба. Серебряные узоры сияют на стенах, обрамляя хрустальные пластины, в которых отражается невозможная сцена: Дзумудзи на коленях чертит пентаграмму кровью. На алтаре перед ним свиток, от которого веет душно-сладкой благодатью Эа. Дзумудзи окунает пальцы в серебряную чашу, полную серой грязи – его крови, а дух-прислужник, один из ветров, выжимает на нее мертвого петуха, точно мокрую тряпку. Птичья кровь течет, смешивается с божественной благодатью – кап-кап-кап. Это и мое тяжелое дыхание – все, что нарушает торжественную тишину.
Я смотрю и не могу поверить. Быть может, кто‐то из воинов Зубери ударил меня по голове? Это должна быть галлюцинация. Зачем богу пентаграмма? Дзумудзи, презирающий смертных и все, что с ними связано, готовится к кровавому обряду? Для чего?
Воздух горек от дыма, во рту гадкий привкус пыли. Горло саднит, шея, похоже, опухла. Меня душили. И делал это не человек.
– Зачем? – хриплю я.
– Закрой рот, смертная, – отвечает Дзумудзи, не отвлекаясь от пентаграммы. – Или замолчишь навеки.
Голова кружится, мысли вязнут, словно мухи в меду. Что происходит? Почему он так со мной говорит? Услышать эту угрозу от Зубери нормально – для него я марионетка Саргона, развратница, рабыня, подарок для отца. Царевич еще был со мной слишком мягок, что его воины, конечно, не оценили.
Где они? Я в храме Дзумудзи. Что я здесь делаю?
Он назвал меня смертной – поэтому я все еще связана, избита и… Но пентаграмма?
Мне чудится, что Лена и Шамирам склоняются ко мне слева и справа. Они шепчут, перебивая друг друга. «Он хотел меня убить», – говорит Лена, и я вспоминаю вихрь на площади. Шамирам усмехается: «Он решил, что я человек». Но ведь так и есть, я действительно человек. Дзумудзи ненавидит людей. Презирает. Пыль под ногами – вот что для него смертные.
Сморгнув слезы, я смотрю на каменное сердце – оно мягко сияет в вороте туники Дзумудзи. Нет, это должен быть сон. Дзумудзи не способен мне навредить. Он не стал бы душить меня. И мараться кровавой магией смертных тоже. Нет, невозможно. Бессмысленно.
«Он говорил, что сделает все, что я попрошу, – напоминает Шамирам. – И обманул».
Я с трудом сажусь. Мне хочется умереть – так плохо и больно никогда еще не было.
– Дзумудзи, прошу, – мой голос тихий и усталый, – объясни, что происходит.
– Я приказал тебе молчать, – зло повторяет Дзумудзи, по-прежнему не глядя на меня.
Дух-ветер смущенно отводит взгляд. Мне его даже жаль: не дело слуге вмешиваться в ссоры господ. Но у Дзумудзи нет смертных жрецов, они бы сейчас и бровью не повели. «Спорят боги, значит, так надо», – уверены люди. Духи же исполняют законы Отца, а по ним мы, его дети, не должны ссориться. Когда боги враждуют, люди страдают, но духи мучаются куда сильнее – их мир буквально разрывается на части.
Я поднимаю руки: запястья опухли и покраснели, под веревками виднеются ссадины. Странно, что я их почти не чувствую.
– Дзумудзи, за что? Чем я успела прогневить тебя за шестнадцать лет жизни в другом мире? Да, из Урука я тебя прогнала, но…
Он бросает на меня свирепый взгляд и перебивает:
– Ты пленила мою жену.
– Что?
У меня кружится голова, к горлу подкатывает тошнота. Лена и Шамирам снова начинают говорить в унисон – каждая свое.
Лена напоминает о разговоре в кафе: странный рассказ о любви богини к смертному. Каменное сердце, найденное на подушке – и исчезнувшее, стоило мне прогуляться по Уруку. Жертвоприношение Юнана. Настойчивая просьба прийти в храм.
Шамирам вспоминает, как Дзумудзи ненавидит людей. Ему проще поверить, что смертная колдунья завладела силой его жены, забрала ее красоту, назвалась богиней, присвоила Урук, чем увидеть правду.
Кусочки головоломки встают на места.
Я снова смотрю на свиток.
– О, Дзумудзи…
Он морщится, ловит мой взгляд.
– Ненавижу тебя, смертная. Когда моя жена освободится от тебя, ты познаешь такую боль и такое страдание, какие неизвестны никому из рода человеческого!
Я молчу. Мне нечего ему сказать. Как и Эа, наверное, – иначе зачем она дала ему этот свиток? Представляю, как все было. Наверняка после
Пентаграмма сияет, когда Дзумудзи принимается читать заклинание. Громко, с выражением. Эа, тебе весело, сестра?
Шамирам с Леной вновь склоняются к моим ушам. «Подыграй», – ухмыляется Шамирам. «А что стало с Зубери? – напоминает Лена. – Как мы доберемся до пустыни? Вокруг только слуги Дзумудзи».
