Пентаграмма гаснет. Свиток вспыхивает и пеплом осыпается на алтарь. Дух-ветер ставит чашу на пол, кладет рядом измочаленного петуха и пятится, пока не оказывается у стены, где падает ниц.
Дзумудзи пораженно смотрит и молчит.
– Ну и? – сердито говорю я.
Дзумудзи хмурится.
– Не понимаю…
Опыт подсказывает: надо подождать. Когда‐нибудь до него дойдет. Примерно в следующем столетии.
– Эа сказала, этот обряд разделит богиню и смертную, – медленно произносит Дзумудзи. Он избегает смотреть на меня. – Не понимаю. Эа никогда не лжет.
– Она именно так и сказала: «разделит»?
– Да, если… – Дзумудзи запинается. И наконец смотрит на меня. Его глаза расширяются. Как по-человечески! – Нет, – выдыхает он. – Нет!
Я молчу. Мне почти его жаль. Почти.
Только руки связаны у меня, ломает тоже меня, а еще мутит, буквально выворачивает от слабости – тоже меня.
– Нет! – стонет бог, и храм содрогается в унисон его крику. – Нет, этого не может быть!
Опыт показывает, что он еще и привыкнет. В следующем тысячелетии.
– Дзумудзи! – рявкаю я. Не так‐то просто перекричать бога. – Заткнись и развяжи меня.
Он действительно замолкает и смотрит так, что мне и впрямь становится его жаль: словно у него забрали смысл жизни. Словно та, кого он любил, сравнялась с насекомым. Или нет, с пылью под ногами. Глиной – из нее же Мать лепила смертных.
– Мне больно, – тихо говорю я и поднимаю руки повыше. – Пожалуйста, освободи меня.
Дзумудзи не шевелится. Вместо него ветер на коленях ползет ко мне от стены и осторожно, словно я стеклянная и от резкого движения могу разбиться, распутывает веревки, вместо того чтобы перерезать. Хотя кое-кто мог бы просто пожелать.
Я пытаюсь улыбнуться духу.
– Можно мне воды? У вас есть?..
Мгновение спустя он с поклоном подносит мне серебряный кубок. Вода ледяная, но невозможно вкусная.
– Благодарю.
Дух отползает обратно к стене. Я разминаю руки, пытаясь не взвизгивать от сотен иголок – в ладони возвращается кровь. Больно, как же больно!
– Шамирам? – шепчет Дзумудзи.
Надо же! Не прошло и тысячелетия.
– Хилина. Богиня Шамирам осталась в прошлом, – терпеливо поясняю я. Потом прямо смотрю на него и спрашиваю то, что давно хотела узнать: – Дзумудзи, зачем ты привел меня в этот мир? Что тебе нужно?
Он выдыхает. В глазах та же боль.
– Что ты наделала, Шамирам!
– Стала человеком.
– Шамирам!
– Хилина.
Он вздрагивает, словно его ударили. И тут же взволнованно восклицает:
– Ты должна уйти!
Нет, ну правда – не прошло и тысячелетия, а мы уже приказываем и требуем. Что еще я тебе должна, лживый бог?
Дзумудзи быстро добавляет, будто в ответ на мои мысли:
– Ты должна вернуться. Я немедленно возвращу тебя в твой мир. Сейчас. Да. Сейчас!
И, вмиг оказавшись рядом, хватает за руку. Я едва не вскрикиваю – запястье словно в тиски сжали. С большим трудом у меня получается спокойно попросить:
– Отпусти, мне больно.
Он снова вздрагивает.
– Шамирам…
– Отпусти. Мне. Больно.
Он отшатывается. Смотрит на следы от пальцев на моем локте – сейчас они красные, но скоро посинеют. Да, боги значительно сильнее людей. И пораженно шепчет:
– О Небо…
– Дзумудзи, ты слышишь меня? Что тебе от меня нужно?
– Ты человек. – Он опускается на колени, закрывает лицо руками. Всхлипывает. – Человек! О Небо!
Не-а, не слышит.
Я устало сажусь рядом. Помедлив, беру его за руки и терпеливо говорю:
– Да, человек. И у меня нет столетий, чтобы подождать, пока ты успокоишься и придешь в себя. Дзумудзи, пожалуйста, объясни, в чем дело. Ты нашел меня в другом мире. Ясное дело, не потому, что соскучился. Тогда почему?
Он замирает, точно кролик перед удавом. И смотрит на меня с такой болью, что его даже жалко.
– Шамирам, я… Годы без тебя были как…
– Дзу, пожалуйста, давай без лирических отступлений. Я вот-вот сознание потеряю. Мне плохо, я вчера сдуру выпила какую‐то дрянь на пиру, потом проснулась у Зубери, и это было не самое приятное пробуждение в моей жизни. Кстати, что с ними? Ладно, потом. Зачем ты пришел за мной? Ну же. Отвечай.
Он отводит взгляд, смотрит на руки. Я поздно понимаю: наши статуи в храмах стояли в такой же позе, разве что не на коленях. Давным-давно, когда Дзумудзи еще был богом плодородия, а я – его женой.
– Отец хочет уничтожить людской род.
– Что, опять? – вырывается у меня. – А как же Мать? После прошлого раза она же… – Я запинаюсь. Смотрю на Дзумудзи – как он на меня не смотрит. – Отец поручил это тебе, да?
– Да.
– Когда?
– Через два месяца.
Мне хочется побиться головой об эти замечательные, хрупкие на вид хрустальные панели. Хочется запрокинуть голову и спросить Отца, какого ляда ему теперь‐то неймется? Что, кто‐то из людей случайно выругался его именем?
– Поэтому ты должна вернуться, – продолжает Дзумудзи. – Ты же теперь смертна. О Небо, Шамирам! Ты смертна! – Он снова всхлипывает. – Ты умрешь!
– А тебя Мать прихлопнет, когда проснется, – вырывается у меня. – Вот незадача! То есть ты хотел, чтобы я уговорила Отца передумать?
Он все‐таки на меня смотрит. И теперь сквозь боль проглядывает нечто, очень похожее на разочарование, потому что вот
