Снова падает тишина, такая же густая, как тьма вокруг. Я сжимаю рукоять кинжала и напряженно прислушиваюсь. Где‐то здесь этот слепой щенок, который только что убил миттанца. Мальчишка меня ненавидит. Что бы я сделал на его месте?
О боги, у вас странное чувство юмора: я боюсь собственного слепого сына!
Осторожный шаг вперед. Второй. Третий чуть не становится последним – из-под ног вылетают камни и падают куда‐то в пустоту, разнося эхо далеко вниз. Значит, впереди обрыв или колодец.
Цепляясь за каменный выступ, я ногой щупаю пол. Пустота, всюду пустота. Один неверный шаг – и я сверну себе шею. До чего же нелепая будет смерть!
Тишину разрывает хриплый смех.
– Как вы неловки, отец.
Я стискиваю зубы. Мальчишка еще и смеется!
– Юнан? – стараюсь звучать спокойно. Нельзя показывать свой страх, никогда.
Почему он‐то до сих пор не сорвался в колодец? Если обрыв здесь… повсюду. Щенок же не видит! Впрочем, глаза сейчас бесполезны.
– Надо же, отец, вы все‐таки знаете мое имя, – насмешливо говорит мальчишка.
Эхо мешает определить, откуда доносится голос. Я прислушиваюсь, но бесполезно. Вспоминается, как вытягивал голову, ловя каждый звук, этот слепец. И вот теперь я на его месте. Что ж, бывают моменты, когда гордость неуместна. Мальчишка каким‐то образом все еще не свернул шею и ведет себя слишком уверенно, чтобы можно было сослаться на чудо. Он вооружен, ненавидит меня. Лучше договориться с ним, чем получить нож в спину.
– Юнан, ты же хочешь вернуться? Я знаю обратную дорогу. Я давным-давно изучил эти подземелья. – Как и Тут, только цели у нас были разные. Я царь и должен знать свои владения. А он – мерзкий жук, глист, пробравшийся в нутро моего царства. – Пожалуйста, – добавляю я. О боги, кого приходится умолять! – Помоги мне.
– Отец, вы не знаете, что у вас под ногами, – насмешливо отвечает мальчишка. – Как вы найдете обратную дорогу?
Я закрываю глаза – все равно толку от них никакого.
– Я помню направление. А ты?
Молчание.
– Юнан, помоги отцу. Боги проклянут тебя, если ты оставишь меня здесь. Или убьешь. – Это я от безысходности. Щенок и раньше вряд ли испытывал ко мне хоть каплю сыновнего почтения, а после жертвоприношения нужно быть совершеннейшим глупцом, чтобы бояться угрызений совести из-за смерти отца, который тебя едва не сжег.
– Каково это – быть слепым, отец? Немощным. Ущербным. Чувствуете?
«Каков мерзавец!» – с неожиданным восторгом думаю я.
– Последнее время боги ко мне милостивы, – усмехается мальчишка где‐то совсем рядом.
Я поднимаю кинжал.
– Чего ты хочешь? Скажи, и клянусь, ты это получишь.
– Я не верю вашим клятвам, отец.
Еще один очень осторожный шаг. Под ногой твердая опора. Я рискую отпустить каменный выступ, поудобнее перехватываю клинок.
Легкое движение воздуха откуда‐то справа – я воображаю удар кинжалом, невольно уклоняюсь. И, потеряв равновесие, срываюсь вниз.
Удар сердца – гладкий камень выскальзывает из рук. Еще удар – кинжал падает, я даже не слышу, как он ударяется о землю. Сердце екает – и меня вытаскивают за ворот, как котенка за шкирку.
– Идите за мной, – тихо говорит Юнан, держа меня за руку. – Я буду считать, так легче. Один. Два…
На десяти эхо становится тише, а на пятнадцати исчезает вовсе.
– Впереди два коридора, отец, – голос мальчишки звучит спокойно, даже деловито. – Какой нам выбрать?
Я выравниваю дыхание и тихо спрашиваю, стараясь не показать своего волнения:
– Откуда ты знаешь?
– Слышу. И воздух: слева посвежее.
– Левый. Мы шли на юго-восток. Да, левый. Почему ты мне помог?
Я жду, что он потребует за мое спасение. Золото? Женщин? Что может быть нужно слепцу?
– Отец, я калека, а не дурак. Когда мы вернемся, вы забудете все свои клятвы, а у меня больше не будет способа надавить на вас. Так что… Наверное, я просто хороший сын. Вам так не кажется?
У меня вырывается смешок: и впрямь не дурак.
Дальше мы идем молча – кроме случаев, когда нужно выбрать поворот. Первое время я жду, что впереди замаячит свет – Тут и солдаты вряд ли остались далеко. Потом в голову закрадывается страшное подозрение: мы сбились с пути.
В какой‐то момент Юнан замирает, затем толкает меня вправо. Свист, еще один – и тихий стук. Дротики. Это дротики! Впереди кто‐то есть, и он (или они) в нас стреляет.
Мой кинжал остался на дне того колодца. Я безоружен.
Ужас захлестывает ледяной волной, и я едва не вскрикиваю, когда Юнан опускает мою руку. Шелест, шорох, потом стук. Искра – и залу, в которой мы стоим, озаряет свет, с непривычки невыносимо-яркий.
– Теперь вы можете видеть, отец, – медленно говорит Юнан. – Здесь никого нет… Верно?
Моргая, я судорожно осматриваюсь. Глаза режет, но страх сильнее.
– Да. Никого. – Мы в тупике, спрятаться стрелявшему негде. Тогда откуда?..
– Что вы видите?
Зрение проясняется.
– Статую Шамирам.
– Понятно. Мы заблудились, отец?
Я молчу. Никаких статуй ранее, когда нас вел Тут, по пути не попадались, я бы заметил.
– Понятно, – повторяет Юнан. Потом поднимает голову и зовет: – Фейха? Ты же здесь?
Кто? Я снова оглядываюсь, и у меня мелькает мысль, что сын спятил.
