Мои шаги гремят в унисон сердцу. Вот что чувствует приглашенный на казнь: спокойную уверенность пополам с горечью и пустотой. Я хочу жить, очень, но слишком хорошо знаю, что молить Шамирам бесполезно. Она не передумает. Только не она. Я видел, как она играла с такими мольбами – унижайся, смертный, я просто убью тебя, когда ты замолчишь. Почему бы и не подождать немного? Для богини и год как мгновение.
Шамирам молча рассматривает кровать. Сейчас, спустя столько лет, великая богиня кажется совсем юной, почти ребенком. А я ей, наверное, стариком. Последний раз она видела меня юношей – таким я ее и привлек. Нет, спальня – это унижение. Она хочет указать на мою старость, как Дзумудзи. Без сомнения, это так.
Поглаживая кольцо, в любое мгновение готовый умереть, я становлюсь на колени, когда Шамирам садится на кровать.
Глаза богини расширяются, и она краснеет, точно юная девственница. Потом, потупившись, просит:
– Можно мне воды?
Я с поклоном подношу ей кубок. Она берет, вертит его, рассматривая, словно думает, я могу ее отравить. Богиню? О нет, даже пробовать не стану.
И вдруг приказывает:
– Встань. – А когда я повинуюсь, нерешительно добавляет: – То есть сядь. Вон туда. – Она кивает на кресло у окна.
Натыкается взглядом на свой бюст. Выдыхает так, словно удивлена.
В какую игру ты играешь, великая госпожа?
Я покорно жду, пока она пьет. Потом ставит пустой кубок на пол и принимается смотреть на меня. Не в глаза, иначе я уже валялся бы у нее в ногах, готовый на все. Нет, куда‐то мимо. Но очень пристально.
Мгновение проходит за мгновением, тишина становится все оглушительнее. Я представляю, как замерли за дверями советники. Как прислушиваются к каждому шороху.
По спине течет пот, голову сдавливает боль.
Богиня молчит.
– Великая госпожа, – сжимая кольцо, тихо говорю я. – Вы меня убьете?
Она вздрагивает.
– Что? – И прикусывает губу. Потом медленно интересуется: – А за что я должна тебя убить, царь?
Наедине она всегда звала меня по имени.
– Великой госпоже известно, – отвечаю я, – что этот недостойный не отправился за ней в нижний мир. Несчастный глупец струсил. И конечно, заслуживает смерти.
Странно говорить это, сидя в кресле, а не стоя на коленях.
Шамирам моргает, и лицо у нее вдруг становится таким, словно она ни слова не поняла.
– А-а-а… Ну… Да, это было как‐то, ну… Не очень с твоей стороны. Но я не в обиде, расслабься, – добавляет она, широко улыбаясь.
Я изумленно смотрю на нее. Это точно игра. Изощренная пытка! Наверное, я зачем‐то ей нужен, и она решила отложить мою казнь – зато как следует помучить.
– Великая госпожа желает отдать венец другому, более достойному?
Она снова растерянно смотрит в ответ и осторожно уточняет:
– Это кому?
Да, определенно пытка.
– Великой госпоже это известно лучше, чем ничтожному смертному. – Я снимаю с головы золотой убор. Шамирам завороженно смотрит на него, а я добавляю: – Любой достойнее этого трусливого глупца.
И с поклоном протягиваю ей венец.
– Не-не-не! – Богиня отшатывается. – Забери! В смысле, нет, ты достоин и все такое! Никому другому я отдавать твой венец не желаю!
«Значит, придумала что‐то ужасное», – решаю я. Наверняка что‐то вроде казни Лугальзагеси, которого разорвала яростная толпа. Быть может, у нее на примете уже есть кто‐то моложе и интереснее. Такой, каким раньше был я.
– Великая госпожа, этот недостойный благодарит за оказанную честь.
Шамирам вздыхает. И вдруг с несчастным видом смотрит на меня.
– Я, собственно, здесь не за этим. Как там… э-э-э… город? Что нового?
«Как посмел ты присягнуть Мардуку!» – слышу я.
Что ж, великая госпожа, если ты желаешь моего унижения…
– Чего ждут от богини? – с улыбкой добавляет Шамирам.
Я застываю. О чем она?
– Великая госпожа, как смеют простые смертные что‐то от вас ждать? Мы существуем, лишь чтобы радовать вас!
– И все‐таки? Мои обязанности не изменились?
– Обязанности, великая госпожа?
Она вздыхает и отводит взгляд.
– Ладно. Короче, какие новости?
Солнце здесь такое яркое, что смотреть больно. Я и не смотрю – сижу в тени беседки вроде античного портика и слушаю журчание фонтана. Другие звуки словно умерли: сад пуст, потому что никто не посмеет тревожить богиню. Особенно после того, как эта богиня позорно сбежала от царя с криком: «Мне надо проветриться».
О-о-о, стыд какой!
А что? Не умею я играть без текста! В конце концов, я не писатель, а актер. Или стилист. Наверное, все‐таки стилист, потому что играть у меня фигово получается. Конечно, с форой «богиня может все» никто не уличит меня во лжи. Никто даже не посмотрит удивленно вроде «А ты точно богиня, а не испуганная девчонка?». На богиню же нельзя смотреть.
Но я чувствую, что веду себя неправильно. Жрицы переглядываются, отовсюду шу-шу-шу, а Верховная несет какую‐то дичь, якобы объясняя мои слова. И царь…
С царем еще хуже. Откуда мне было знать, что он меня в спальню поведет? Я на аудиенцию шла – разве их не в кабинете или, на худой конец, в гостиной проводят? Почему сразу спальня?!
