– Госпожа… Хилина, я не понимаю, что ты говоришь.
– Ну да, конечно. – Она со вздохом закрывает глаза. Потом снова открывает и оглядывается. – А где жрицы? Вчера, помню, тут полно народу было. Где все?
Я улыбаюсь. Если это и притворство, то выглядит искренне.
– За дверью, Хилина. Твоего приказа дожидаются две жрицы-прислужницы. Полагаю, они боятся тебе помешать. Наверное, раньше тебе не нравилось присутствие смертных в спальне.
Хилина хмыкает.
– Допустим. Продолжай.
– Они сделают все, что вы пожелаете, госпожа, – объясняю я. Понимаю, что оговорилась, и виновато поправляюсь: – То есть Хилина. Прости. Еще я слышала, Верховная жрица готовит твой парадный выход во дворец.
– Мой парадный выход? – недоверчиво повторяет она.
– Да, ведь в обычае великой богини встречаться с царем. – Я смотрю на Хилину. Она слушает так жадно, так ловит каждое мое слово, что становится не по себе. – Но если не желаешь, то этого, конечно, не будет.
Она облизывает испачканные в соке пальцы. Даже это у нее получается изящно.
– То есть теоретически я могу запереться в этой комнате и никого не видеть?
– Ты можешь все. Ты великая богиня, Хилина.
Она смеется, ровно как Юнан, – тоже совсем не весело. Потом фыркает и встает.
– Ну уж нет! Запираться в комнате я не буду. Этому Дзумудзи нужно, чтобы я зачем‐то сыграла роль богини, – пожалуйста. Если подумать… – Она оглядывается. – Да, если подумать, меня все устраивает. Только не нравится, когда передо мной становятся на колени. И называют госпожой. Это странно. А так – шикарная комната, вкусная еда. Если за это надо встретиться с царем – да пожалуйста, встречусь. Давно хотела потренировать актерское мастерство в разных нестандартных ситуациях. Кажется, сейчас как раз она.
– Хилина, я не понимаю, что ты говоришь…
– Ну-ну. – Она улыбается. – Скажи этому Дзумудзи, я не против. Не люблю играть вслепую, но пока меня почти все устраивает. Однако если что‐то пойдет не так… Подозреваю, что виновата буду тоже я, да?
– Госпожа, я не понимаю…
– Да, помню. – Она фыркает. – Сделаем вид, что верим друг другу, а, Лииса? Давай ты поверишь, что я человек из другого мира, а я – что богиня.
– Хилина, нельзя быть одновременно великой богиней и смертной.
Она лукаво улыбается.
– А я попробую.
Наступает рассвет. Проклятый бог-солнце возрождается, чтобы отбыть очередной постылый день, после которого его ждет смерть.
А я смотрю на бюст Шамирам в углу спальни. В сизых сумерках пляшут тени, и мне кажется, что богиня глядит на меня в ответ. Она улыбается. Я, как наяву, слышу ее сладкий голос: «Думал, ты хитрее меня? Глупый смертный!»
Сердце сжимается, а голову прошивает привычная боль. Я сижу на кровати не шевелясь, потому что, услышав шорох, в спальню войдут рабы. И после омовения я вынужден буду, упав ниц перед бюстом богини, возносить ей молитвы.
Я царь, великий энзи. Я исполняю этот спектакль даже перед рабами.
Мне думалось, что, стоит Шамирам уйти в нижний мир, о ней забудут. Не сразу, но память о лукавой, ненасытной богине сотрется. Она ведь жива – где‐то там, у сестры своей Эрешкигаль. Великие боги бессмертны.
Может, так и случилось бы. Может – я на это надеялся. А в первый год даже верил. Посвятил себя Мардуку, принес богатую жертву его храму. Великому энзи не зазорно поклоняться богу войны, особенно когда армия Черного Солнца только и ждет повода для вторжения.
Но к концу первого года стало ясно: в нижний мир Шамирам ушла не одна. Дети рождались теперь куда реже. Сначала про́клятым считали меня: всего один сын, и тот слепой. Но потом это стало заметно и у советников, а следом – у простого народа. Семья с тремя и даже двумя отпрысками стала редкостью. Детей рождалось все меньше, и болели они все чаще.
Шамирам забрала в нижний мир наше будущее.
А обвинили во всем меня, ведь великая богиня громко объявила, что уходит в царство смерти, дабы спасти возлюбленного царя. Об этом помнили все – как не забыли и про прекрасную Шамирам, которая так любила людей, что даже приняла смерть за одного из них.
Глаза богини смеются из угла: «Ты мой, Саргон. Мой навсегда».
Ненавижу! Себя – за малодушие и слабость. Ненавижу тело, которое предает меня с каждым днем. Ненавижу боль. И тебя, Шамирам, – о, как же сильно я тебя ненавижу!
Думаешь, я сдался, великая госпожа? Не дождешься.
Сжав зубы, я нарочито громко встаю с кровати. И когда рабы неслышно открывают двери, входя в спальню, а Шамирам смотрит на нас вырезанными в мраморе глазами и улыбается, я повторяю про себя: «Даже если ты вернулась, моя госпожа, я найду способ извлечь из этого пользу. Как и раньше – из твоей любви. Иначе и быть не может».
Начинается новый день.
В полдень я узнаю, что богиня снова удостоила Урук своим вниманием. Другими словами, она появилась в храме, прогулялась по садам, зачем‐то вышла на площадь и там разыграла спектакль с воровством. Кто в здравом уме решит обокрасть Шамирам? Право слово, можно придумать себе менее изощренную смерть.
