Сижу, как в магазине духов, медитирую. Вся, наверное, пропахла ванилью. Вдох – выдох. А что еще делать? Обратно к царю идти? Так он снова меня жалобами нагрузит. Ха, а если потребует явить чудо? Что тогда делать? Богине же полагается по щелчку пальцев чудеса являть! Тогда я пропала. Ладно, еще чуть-чуть посижу и буду решать, что делать. Соберусь с силами, как следует поразмыслю и что‐нибудь придумаю. Я всегда нахожу выход. Хоть какой‐нибудь! Найду и сейчас.
Но мысли скачут, и, вместо того чтобы искать решение, я закрываю глаза и тоскливо надеюсь, что открою их уже дома. Никаких богов, холод и родная московская слякоть. Красота! Чем мне прежняя жизнь не нравилась? В ней из чудес были только мой ненормальный взгляд и мужская одержимость. А не вот это все…
Внезапно меня больно толкают. А точнее, роняют и падают сверху, но это я понимаю, только когда открываю глаза. Черт, моя спина! И плечо. О-о-о, да чтоб вас всех!
Кстати, о мужчинах. Нигде от них спасу нет! Этот еще и воняет. И лохмотья… Бр-р-р, встань с меня сейчас же! Может, у тебя еще и вши? Хотя нет, они вместе с блохами от такого запаха скончаются в конвульсиях. Фу-у-у!
Лежит. Тяжелый, гад. Еще секунду я терплю, потом интересуюсь:
– Ты меня с кроватью не перепутал?
Он вздрагивает, изворачивается – и отталкивает меня. Да так брезгливо, как будто это от меня воняет и вдобавок это я на него упала, а не наоборот! Вот… нехороший человек.
– Между прочим, больно, – ворчу я, потирая плечо и пытаясь распутать подол. Красивое платье, надеюсь, не порвал?
– Больно? – Голос у мужчины, то есть юноши – вряд ли он намного старше меня, – в общем, хриплый, скрипучий. Неприятный. И тон высокомерный такой – бр-р-р, мерзкий. Прям как у Дзумудзи. – Хочешь знать, девка, как больно будет, когда тебя обратно в гарем поволокут? И потом, когда узнают, что ты была с мужчиной?
Чего?
– Ты сам на меня свалился. – Я все‐таки распутываю подол. Ой, черт… – И платье порвал! Не зашьешь теперь…
Он смеется – звук еще более неприятный, чем его голос. Лучше б молчал. А ведь каков красавец: в лохмотьях, волосы спутанные, тощий. Натуральный бомж. Что он забыл во дворце? А высокомерия на целого царя хватит. Противный какой.
– В гареме не будут разбираться, – сообщает он мне, успокоившись. И тут же приказывает: – Пошла вон отсюда.
Что-о-о? А вот возьму и не пойду!
– Хоть бы извинился.
– Я? – Сколько изумления в голосе, вы послушайте! – Перед тобой?!
– Ты. Передо мной. Ударил, платье порвал, ведешь себя по-свински. Я не знала, что это твой сад. Тут нигде не написано. Теперь из принципа не уйду, пока не извинишься. Ясно?
Он снова смеется. Смех не стал менее мерзким, но звучит теперь удивленно, словно этот оборванец поверить не может в то, что слышит.
А после говорит:
– Ты сошла с ума?
– Встречный вопрос: ты всегда так с девушками? Что, извиниться язык отсохнет?
– Да как ты… со мной разговариваешь… Пошла вон, или тебя рабы сейчас же утащат!
– Хам.
– Блудница.
– Чего-о-о?!
– И дура.
Забывшись, я смотрю ему прямо в глаза. По спине пробегает холодок: что‐то с ним не так. Не понимаю, выражение какое‐то отсутствующее, хотя лицо – да весь вид этого парня – ясно показывает, как он ко мне относится.
Лена! Опомнись! Ты уже минуту на него пялишься!
Было б на что.
А он все стоит с оскорбленным видом. А… Погодите. Я же богиня! Где почтение к моей неземной особе, а? Может, и он какой‐то местный бог? Ну, как я.
– Мне звать рабов? – И вид такой… Что‐то с его взглядом… Да он же смотрит не на меня! Точнее, в мою сторону, но словно вскользь и…
– Ты слепой, что ли? – вырывается у меня.
Он отшатывается. А я чувствую, что краснею: точно слепой. Получается, он об меня просто споткнулся.
Ох, надо извиниться – я же не знала!
– Не была бы ты женщиной, – тем временем говорит он, да с таким презрением, что я тут же задыхаюсь от гнева, – я бы тебя ударил. А теперь пошла вон.
Ну вот. Извиняться уже не хочется.
– Да пожалуйста. – Я встаю. Медлю, но потом все‐таки спрашиваю: – Ты хоть кто?
А мне в ответ:
– Во-о-он!!!
– Да иду я, иду, не кричи. Подвинься, ты мне проход загораживаешь.
Он резко выдыхает и стучит кулаком по стене. На ней нарисован воин с копьем, и мне чудится, что от удара он вздрагивает.
– Дура, да не туда! Там царские покои.
– Я в курсе, я оттуда пришла.
У него лицо такое при этом делается… непередаваемое.
– Блудница, – цедит он с таким презрением, что меня передергивает.
– Подвинься.
Он не просто отодвигается, он от меня отшатывается, как от прокаженной.
– Ты б помылся, красавец, – говорю я, проходя мимо, – а то пахнет от тебя, как от помойки.
Некрасиво веду себя, знаю. Но он первый начал!
