Так-так, Лена, спокойно. Приносят – отлично, ты это выяснила. Дыши. Все хорошо. Приносят и приносят. У всех свои традиции. Не тебя же жертвуют? Успокойся. Вдох-выдох.
В же-е-ертву люде-е-ей приносят, а-а-а!
– У царя есть сын? – Я слышу собственный голос словно со стороны, и звучит он совершенно спокойно. Даже странно.
– Скоро не будет, – усмехается Верховная жрица. Она так спокойно это говорит, что я понимаю: человеческие жертвы здесь явление вполне заурядное. – Мальчишка давно не жилец, великая госпожа. Странно, что царь решился оскорбить таким ничтожным даром великого господина Дзумудзи.
«Дзумудзи! Он все подстроил! И это тоже!» – стучит в голове.
А Верховная жрица деловито строит предположения: царь, должно быть, повредился умом, ведь ваша красота, великая госпожа, лишает мужчин разума…
А я стою и думаю: есть здесь какой‐нибудь бункер? Куда я могу спрятаться, закрыть за собой дверь и никого-никого на правах богини не впускать. Пусть этот чокнутый Дзумудзи, от которого мне точно ничего хорошего ждать не приходится, развлекается. Лишь бы меня оставил в покое!
И тут невидимая жрицам Лииса падает на колени и обнимает мои ноги. Вскрикнув, я отшатываюсь, Верховная замолкает, остальные, даже рабы, косятся на меня. Но не прямо, таращась, а осторожно так, украдкой. Однако с большим интересом.
А Лииса вскрикивает:
– Госпожа, умоляю! Смилуйтесь! Защитите Юнана!
Я отступаю еще на шаг. На всякий случай. Интересно, может дух сойти с ума? По-моему, Лииса спятила.
– Кто такой Юнан?
– Царевич, великая госпожа, – отвечает Верховная жрица, озадаченно следя за моим взглядом. Она, конечно, видит пустое место, а вот я – духа, который буквально рвет на себе волосы. – Царь собирается принести его в жертву великому господину Дзумудзи.
– Понятно.
Мысли куда‐то исчезают. В ушах шумит. Я стою, смотрю на рыдающую Лиису – и все. Ой, все!
Третий удар гонга прокатывается в застывшем вечернем воздухе.
В металлическом зеркале – пластина на стене в человеческий рост – мое зыбкое отражение вдруг поворачивается, глядит на меня и поднимает брови.
«Милая, там человека в жертву собираются принести. Сделай что‐нибудь».
Что? Нет-нет, все, что я могу сделать, – это вид, будто так и надо. Иначе в жертву принесут меня. Рисковать нельзя. Это неразумно. Здесь я уже застряла, новой ошибки я не допущу, она может оказаться последней.
Отражение кривит губы.
«Слабачка».
Зато умная.
«Трусиха».
Зато живая.
Тогда отражение щурится и говорит:
«Стыдись. Ты можешь помочь несчастному человеку, а вместо этого думаешь о собственной шкуре».
Конечно! Это же моя шкура. А того человека я даже не знаю. Может, он не такой уж и несчастный? Может, он заслужил? Вон, жрица же сказала, что он и так не жилец. Может, не стоит мне строить из себя героя?
Отражение кривится.
«Как ты потом в глаза себе смотреть будешь?»
Главное, чтобы это «потом» у меня было.
«А зачем? Ты никому не нужна. Продолжай в том же духе!»
Но… А что я могу сделать?
«Ты же богиня, все здесь в этом уверены. Так оберни их убеждение себе на пользу».
И что, я могу прийти к царю, топнуть ножкой и сказать: «Эй, а богиня против!» – так?
Отражение усмехается.
«Дзумудзи собирается получить человеческую жертву в нашем городе».
Я замираю. Какая разница где?
«В
И тут до меня доходит. Это же обалденное оправдание топнуть ножкой! Я ль тут не госпожа? Как все вокруг твердят. То есть не я, конечно, а Шамирам, но я‐то сейчас за нее. В смысле какой‐то Дзумудзи качает тут права?!
– В моем городе?! – рявкаю я и вдруг обнаруживаю себя напротив зеркала. Если этот кусок меди можно назвать таким громким словом. – Да как он смеет!
Жрицы отшатываются. А Верховная поддакивает:
– Царь точно потерял разум, великая госпожа. Ведь известно, что вы запретили человеческие жертвы в Уруке.
Вот! Вот! Я запретила! Богиня я или кто? Сейчас как закачу истерику, и царь точно передумает. Откуда мне вообще знать, чья это идея? Вряд ли Дзумудзи рухнул с неба и заявил: «А принесите-ка мне сына в жертву». Скорее всего, это царская инициатива. А значит, я вполне могу ее пресечь.
– Никакой жертвы не будет! – выпаливаю я и оглядываюсь на зеркало. Оттуда на меня смотрит та высокомерная стерва, которая здесь повсюду – в бронзе, мраморе и золоте. – Ну? Вы оглохли? К царю! Немедленно! Скажите, что я запретила.
Естественно, выясняется, что «сказать» могу только я. Царь же все‐таки – только боги ему приказывают.
Я ловлю полный надежды взгляд Лиисы и говорю с уверенностью, которой не чувствую:
– Так я прикажу!
Все немедленно приходит в движение. Меня снова усаживают в паланкин, носильщики берут разгон, Лииса заламывает руки, причитая у моих ног.
А я запоздало понимаю, что, кажется, снова влипла.
Отмытый и прибранный, мальчишка напоминает свою мать. А та, в свою очередь, походила на Шамирам, и вроде бы за это я ее и казнил. Или не только за это? Не помню. Даже имя вылетело из головы – сколько таких, как она, у меня было? Десятки. А понесла только одна, да еще и родила этот позор!
