Смертная замирает в двух шагах и оглядывается на связанного царевича. Слепец – ничтожная жертва, но так уж повелось, что город отдается тому богу, в честь которого жертвуют царского сына. Саргон подарил Мардуку пленного мальчишку из Черного Солнца – мой жестокий брат не пожелал себе слепца. Я же вынужден согласиться на это ничтожество, потому что другого царевича у Саргона под рукой нет. А у меня недостаточно времени, чтобы выбирать. Мальчишка царской крови – это главное.
Смертная переводит взгляд на каменное сердце у меня на груди и нервно сглатывает. Конечно, люди поверят в любую чушь, но если девчонка рухнет сейчас на колени, как и положено человеку перед богом, и примется молить о прощении, даже этих смертных ничтожеств убедить в ее божественной природе будет непросто. Не говорить же, что Шамирам повредилась в нижнем мире умом. А впрочем…
– Отмени казнь, – требует смертная, вместо того чтобы упасть ниц. И, глядя мне в глаза, добавляет: – Пожалуйста.
Она из мира, покинутого творцом, напоминаю я себе. Откуда ей знать, как разговаривать с богом? Кто бы научил ее почтительности?
Мне противно касаться смертных, но она похожа на Шамирам. Я даже получаю гадливое удовольствие, когда кладу руки ей на плечи и наклоняюсь к уху.
– Не вмешивайся в то, в чем не смыслишь, дитя.
Она дрожит и смотрит на мои ладони – сначала на одну, потом на другую.
– Убери. Руки.
«Как ты смеешь?» – думаю я. Глупая смертная.
– Ты не догадываешься, дитя, что способен сделать с тобой бог? Очевидно, нет. Повинуйся. Это все, что мне нужно от тебя. Не так уж много, справишься даже ты, маленькая смертная. Покорность – только и всего.
Она судорожно вздыхает. И вдруг перебивает – так спокойно и уверенно, что я умолкаю:
– Она делала тебе больно, и мне очень жаль. – Девочка поднимает голову и встречается со мной взглядом.
Я замираю. Нет сомнений, сейчас на меня смотрит Шамирам. Я вижу госпожу моего сердца, и она говорит то, что я мечтал услышать:
– Очень тяжело, когда ты любишь, а тебе причиняют боль. Когда тебя не ценят, когда ты не нужен. Ты делаешь все и даже больше, но тебя все равно бросают, даже не попрощавшись. Словно ты ничего не значишь, словно тебя в ее жизни даже не было! Это неправильно, и так не должно быть. Мне жаль, что это случилось с тобой.
А потом она подается навстречу и заключает меня в объятья. Каменное сердце сияет так ярко, словно между нами рождается звезда. И стучит быстро-быстро: тук-тук-тук.
– Люблю тебя, – выдыхаю я. – О Небо, как же сильно я люблю тебя!
Она в ответ замирает. Каменное сердце трепещет, и я вместе с ним, но между нами словно вырастает стена, и с каждым мгновением она все выше.
Я наклоняюсь – и чувствую смертное дыхание.
Тук… тук…
Смертная. Не Шамирам.
Сердце вздрагивает последний раз и гаснет – холодное, каменное. Как раньше.
Ничтожная смертная дерзнула выдавать себя за мою жену! Смертной говорил я слова любви. Смертная обманула! Меня!
Жалкие люди вокруг испуганно выдыхают. Кто‐то вскрикивает, кто‐то указывает на небо, которое стремительно затягивают тучи. Я знаю, что они видят: вихрь, бурю, которой Урук не знал веками, оставаясь под защитой Шамирам.
Больше нет.
– Как ты посмела?
Побледневшая смертная тоже смотрит на вихрь – я отталкиваю ее. Девчонка отлетает к поленнице, под ноги связанному царевичу. Хрупкая смертная, кажется, теряет сознание – сейчас это не имеет значения. В гневе я забываю, что она мне нужна.
И направляю вихрь в ее сторону.
Люди вокруг в страхе кричат, рыдая и умоляя смилостивиться. Ничтожный человеческий род, созданный по недоразумению! Отец правильно решил уничтожить их. Переполненный яростью, я готов сделать это прямо сейчас.
Но тут смертная открывает глаза. И, когда воронка вихря готова рухнуть на нее, произносит:
–
В чужой храм нельзя явиться невозбранно. Даже если ты господин бури, которая бушевала всю ночь на юге Иштарии, и смертные тряслись от страха в своих домах, моля о пощаде.
Если желаешь нанести визит кому‐то из великих братьев или сестер, оставь вихрь у городских стен и успокой духов. Это правило, которое мы все соблюдаем с начала времен. Именно оно, а не молитвы смертных усмиряет мой гнев. Я развеиваю вихрь над Уппу́ром и отпускаю прислужников. А сам направляюсь в город.
В Уппуре властвует Ири́ду – воплощение света. Но мне ничего не нужно от младшего брата. Утонченный, женоподобный слабак, который морщится при виде крови и не желает вкушать пищу без музыки, бесполезен. Я собираюсь навестить отнюдь не его.
– Ку-у-уда собрался? – рычит дюжий стражник. У него грубое, расчерченное шрамами лицо и пустая правая глазница, которую он не пытается прикрыть. Даже для смертного он уродлив. Я отворачиваюсь, а стражник добавляет: – Нельзя!
Его копье лениво указывает на меня. На солнце ярко блещет стальной наконечник. Так же ярко, как умащенная борода второго стража, когда тот кивает на стелу слева от покрытых серебряными пластинами ворот:
– Написано же, малец: сегодня нельзя.
