Помост посреди площади блещет золотом так, что смотреть больно, – а ведь солнце на закате тусклое. Щурясь и уже не думая о торжественности, я вываливаюсь из паланкина и, приподняв подол, взбегаю по лестнице наверх. Бег получается с препятствиями: мне под ноги штабелями укладываются сначала рабы, потом, наверное, их хозяева – без ошейников. Со стороны должно выглядеть особенно пикантно: богиня, задрав юбки, как коза, скачет по ступеням. Я б не стала такой молиться.
Первым делом взгляд падает на поленницу с шестом. Прямо как в фильмах о Средневековье. Так и чудится крик: «Ведьма!» У поленницы замер жрец в белом – я уже поняла, что только жрецы здесь носят белое, – с кувшином наперевес. Из кувшина капает не то вино, не то мед. Жрец, похоже, в ступоре. Он единственный сейчас на ногах, если не считать привязанного к шесту парня. Наверное, он и есть царевич. Лииса с криком кидается к нему, а я поскорее отворачиваюсь.
Найти царя легко. Он на коленях, но склоняется не так низко, как остальные. И вид имеет такой, словно не сына вынужден в жертву приносить, а делает надоевшую до оскомины рутину. А тут богиня какая‐то мешает.
– И что все это значит? – как могу грозно восклицаю я.
Получается неплохо. Царь вздрагивает, жрец с кувшином падает на колени. Только у приговоренного царевича вид одухотворенный донельзя: взгляд в небо, само спокойствие. Как будто не он к столбу привязан и не его сейчас сожгут. Лицо, кстати, знакомое. Наверное, был сегодня утром во дворце? Ну конечно, царевич же. Как же ему не быть?
– Великая госпожа, – отвечает тем временем царь. Ну точно как терпеливый воспитатель в детском саду: «Надо-надо кушать кашку. За папу, за маму…» – Умоляю, не гневайтесь. Ваш божественный супруг пожелал получить жертву. Этот ничтожный повинуется.
Так‐таки пожелал? Шепнул тебе на ушко: «Хочу твоего сына, сожги его мне вечерком»? Какой бред!
Я оглядываюсь на шест с поленницей. Ловлю взгляд Лиисы – она обнимает царевича, а тот и бровью не ведет. А еще смотрит как‐то странно…
Да ладно! Быть не может! Это что, тот наглец из сада? Нет! Не-е-ет, как?! Он же в лохмотьях был и вонял. Какой же он царевич!
Да, так и есть. Он.
– Великая госпожа, – продолжает царь. – Вы запретили жертвоприношения, но этот ничтожный всего лишь смертный, он не может ослушаться повеления великого бога.
Похоже, просто топнуть ножкой все‐таки не прокатит.
Я снова оглядываюсь на царевича.
– Великолепно. А я велю все отменить! Повинуйтесь!
Царь вздыхает. Мол, как же вы, боги, меня достали!
А у меня за спиной раздается вкрадчивый знакомый голос:
– Шамирам, любовь моя, чем ты опять недовольна?
Тишину, наступившую после этого на площади, можно резать. У меня в ушах рефреном звучит: «Доигралась!»
Тот самый мальчик-матрешка, только в прекрасной своей ипостаси – золотоволосого юноши, – с усмешкой смотрит на меня, стоя на краю помоста. На его груди сияет мой камень – пропуск домой.
– Любимая, – бархатный голос бросает меня в дрожь, – иди же ко мне.
Медленно, не сводя глаз с камня, я делаю шаг.
Смертная с лицом моей жены испуганно дрожит. Мне горько смотреть на нее – кривое отражение Шамирам. Старшая дочь Неба не боялась никогда и ничего. Даже безумной Матери. Но я смотрю – и сгораю от желания стереть знакомые черты, искаженные страхом. Глупая смертная, неспособная воспользоваться даже последними мгновениями счастья, которые я любезно ей предоставил!
Ум смертных скуден, однако отказ не только от чудесного влияния на мужчин, но и от благ, достойных богини, – это даже не глупость, это что‐то страшнее. Живи в храме, маленькая смертная, наслаждайся. Разве не этого все вы хотите? Роскоши, богатства, власти. Отчего же ты недовольна, отчего невесела?
Беспомощная кукла – не дергай ее за нити, и смысла в ее жизни не будет. Я понял это, когда слушал беседу смертной с царем. Даже Саргон, не знающий, с кем в действительности говорил, пытался ее направлять. Даже он – но не я. А ведь сколько бы мне открылось возможностей!
Конечно, времени мало. Но его хватит, чтобы люди вновь поставили наши с Шамирам статуи в храмах бок о бок. А еще – чтобы забрать себе Урук.
Сможет ли Шамирам, когда я разбужу ее, развлекаться со смертными, как раньше, если они будут почитать меня наравне с ней? Согласится ли новый царь на забавы с богиней, зная, что его ждет не удача и покровительство великой госпожи, а мой гнев?
Я щадил Урук, потому что он принадлежал Шамирам. Но она сама оставила его, когда спустилась в нижний мир. Саргон отдал город под покровительство Мардука. Жестокий бог недостоин такого дара. О нет, Урук мой. Шамирам, конечно, захочет забрать его, когда очнется. И я уже знаю, что потребую взамен.
