– Глупый смертный! – вздыхает госпожа Шамирам. – Я сегодня вышла на прогулку в город. Здание – кажется, это была школа – рухнуло прямо у меня на глазах. Я недовольна.
Бледный Саргон соскальзывает с кресла на пол – на колени. Кланяется.
– Моя прекрасная госпожа, я выясню, в чем дело. – Его голос звучит внятно и ровно, словно царь не оправдывается, словно этот разговор ему не противен. – Уверяю, виновные будут наказаны. Больше подобное не повторится!
Госпожа Шамирам со скукой смотрит на него – словно червяк у ее сандалий по-прежнему мерзок, но что‐то в нем богиню интересует. Возможно, она и сама не знает что.
– Мне не нужно наказание виновных, Саргон, я хочу, чтобы школы в моем городе не падали. И еще я хочу, чтобы у всех горожан была вода. Чистая вода. Которую можно пить.
Саргон удивляется настолько, что даже поднимает взгляд на госпожу. И впервые начинает запинаться:
– Моя… г-госпожа… Я…
– Ты сделаешь, как я хочу, – подмигивает богиня. – Ты уже разозлил меня, Саргон. Поверь, ты не хочешь злить меня больше. Ах да, те дары, что ты мне отправил, – не шли мне больше ничего, лучше разберись с Уруком. Я хочу, чтобы жить в нем было удобно и хорошо не только знати. Каждый смертный здесь для меня важен. Не только тот, кто может принести мне дар подороже. Тебе ли не знать, сын садовника.
В глазах Саргона мелькает ненависть, и он поскорее утыкается лбом в пол. Его голос звучит глухо, но по-прежнему ровно:
– Да, великая госпожа.
– Молодец. И молись, чтобы твой сын подольше радовал меня. – Богиня окидывает Юнана оценивающим взглядом, и у меня сжимается сердце.
Не смотри на него так, не надо! Не делай ему больно!
Госпожа Шамирам продолжает:
– С ним я забываю о некоторых досадных вещах, так огорчавших меня ранее. О твоем предательстве, например. – Она вздыхает и добавляет капризным тоном, глядя в окно, где солнце светит сквозь листву винограда: – Скучно…
Юнан настороженно поднимает голову, а Саргон, снова сев в кресло, торопливо говорит:
– Великая госпожа, быть может, вас развлечет праздник?
– Праздник… Ты людям воду сначала дай, а потом празднуй, – поджимает губы богиня. Но видно, что ей интересно: глаза блестят, и на царя она смотрит без прежнего высокомерия, с любопытством.
Саргон кивает.
– Конечно, моя госпожа. Однако у посла Земли Черного Солнца завтра пир. Помнится, вам нравились иноземные диковинки, а господин Тут обещает, их будет множество. Если вы пожелаете оказать честь… – Он не заканчивает, просто смотрит в сторону богини, старательно не встречаясь с ней взглядом.
Госпожа Шамирам пару мгновений молчит, потом наклоняет голову и начинает наматывать черный локон на палец.
– Пи-и-ир. Что ж, я подумаю. А сейчас уходи, Саргон. Ты меня утомил. Мне скучно. А ты знаешь, что бывает, когда я скучаю.
Царь бросает в сторону сына короткий взгляд, в котором я с удивлением замечаю жалость. Потом встает с кресла и кланяется.
– Да, прекрасная госпожа. Благодарю, что почтили своим присутствием мой дворец. Я немедленно исполню все ваши приказания.
Богиня отворачивается. Царь уходит в полной тишине – пятясь и не разгибая спины. Зыркая по сторонам, на нем едет змей-защитник, раздувая свой яркий капюшон.
А когда дверь за ними закрывается, я вдруг слышу облегченный выдох, а следом – смех.
Мне страшно – до сих пор, хотя царь ушел, пусть он как будто поверил, пусть я победила. Меня трясет от смеха, вовсе не веселого. Просто со смехом уходит напряжение, в голове становится пусто и звонко, а из глаз брызжут слезы. Вот царь сейчас увидел бы – хороша была бы богиня!
Я смеюсь, не могу остановиться, а комната вращается – раз, другой, третий. Снова в нос ударяет медовый, приторный запах местных цветов – слишком яркий, причудливо-странный. В ответ живот сводит, к горлу подкатывает тошнота. Я хватаюсь за синий столик – тот оказывается прямо под рукой, неожиданно крепкий. Неужели каменный?
– Юнан, ты в‐видел? Видел? – Дура, как он мог видеть, он же… ох! – Юнан?
Царевич бросается на пол, закрывая голову. Прямо мне в ноги.
– Юнан? – От удивления пополам со страхом мне неожиданно становится легче. – Что?..
– Великая госпожа, – бормочет Юнан, – простите ничтожного смертного…
И комната снова принимается вращаться, только на этот раз вместе со мной. В глазах темнеет, но я кое‐как, на ощупь, добираюсь до кровати и падаю на подушки. Голос звучит слабо, невнятно, но в звенящей тишине его слышно:
– Юнан, что ты? Это же я. Ты поверил, да? Прости. Прости, пожалуйста. Я думала, ты меня сразу раскусишь. Думала, подыграешь. Пожалуйста, встань.
Царевич медленно поднимает голову: глаза стеклянные и блеклые, как у куклы, а на лбу морщинки, когда он подается вперед и напряженно прислушивается.
– Прости, – повторяю я и смаргиваю слезы. Или пот. А скорее и то и другое. – Я проснулась – тебя нет. Пошла искать. У дверей слышу – вы с царем ругаетесь. Что мне было делать?
– Хилина? – тихо спрашивает Юнан.
