Смертная полностью

Мне чудится в его голосе отчаянная надежда. Что ж, понятно: если он поверил, что та Шамирам – с фресок и мозаик – вернулась, то наверняка решил, будто ничего хорошего ему это не сулит. А тут всего лишь я. Опять.

– Кто же еще? Встань, пожалуйста. – Я снова оглядываюсь, тяжело сглатываю. – Где мы? Это ведь не храм? Не помню там такой комнаты.

Юнан медленно, осторожно поднимается.

– Нет, Хилина, это дворец. Мы в гареме.

– Правда? – На меня опять накатывает волна паники. Я прижимаю руки ко рту, пережидая очередной приступ тошноты. В ушах стучит и звенит одновременно. – А как мы… Как мы оказались во дворце?

Царевич досадливо дергает уголком рта.

– А где еще нам быть? Ты потеряла сознание. Вокруг толпа, которая напрочь забыла о почтительности. Молись, чтобы все подумали, будто Шамирам все еще играет, потому так милостива, – добавляет он, понижая голос. – Конечно, нас забрали царские стражники.

Перед глазами встает вереница повозок от дворца к храму. Юнан сказал утром, это дары его отца. Что ж, куда меня могли отвезти царские стражники, как не к своему господину? Богиню, которая якобы притворяется, что потеряла сознание.

– А тебя… – Я запинаюсь, кое‐как выравниваю дыхание и продолжаю: – Тебя они не выслушали?

Не верю, что царевич так уж рвался во дворец. Впрочем, разве что это очередная интрига, которой я не понимаю?

– Меня? – Юнан усмехается. – Когда богиня молчит, а значит, согласна? Конечно, нет. Кто я такой, чтобы отдавать им приказы?

– Сын царя.

– Слепец, Хилина, обуза и ничтожество. Ты никак не запомнишь?

Комната опять вращается. Мне чудятся тени, они движутся, а некоторые даже сияют. Как тени могут сиять? Но у них получается.

– Юнан…

«…мне нехорошо», – я не могу это сказать. Не могу признаться, что мне плохо. Не могу попросить о помощи.

Снова тени танцуют, и одна из них – яркая, радужная – Лииса на коленях неподалеку от кровати. Она встревоженно смотрит на Юнана, потом на меня. Рядом еще одна тень, юркая, как крыса, она вьется и скользит по полу, тянет тонкие лапки, словно молит меня о чем‐то.

Мне и правда нужна помощь, потому что у меня галлюцинации. Теперь уже наверняка.

– Юнан? – Как же жалко звучит мой голос. Царевич хмурится, и я невольно поправляюсь, говорю совсем не то: – Это нормально для царя – встречать богиню в гареме? Наверное, стоило обидеться?

Господи, зачем я это спрашиваю, когда больше всего на свете мне хочется крикнуть: «Забери меня отсюда! Помоги! Спрячь там, где я могла бы отлежаться и все это – тени, звон в ушах, слабость и головокружение – исчезло бы».

Кажется, Юнан в ответ фыркает.

– Нет, не стоило, Хилина, даже богиня остается женщиной. А значит, ей место в гареме.

– Неужели? – вырывается у меня чужим, холодным тоном.

И эхом звучит в ушах отчаянное: «Моя госпожа, не гневайтесь! Это лучшие комнаты на женской половине. Умоляю, госпожа!»

В ответ тот же холодный – мой, но словно бы и нет – голос произносит: «Дзумудзи ты принял иначе, царь. Ты не запер его в золотую клетку – ты пригласил его на пир и отдал ему почетное место. Ты устроил игры в его честь, ты праздновал десять дней и ночей. А что же достается мне?»

Я откидываюсь на подушки, чувствуя, как волной в груди поднимается гнев – снова мой и не мой одновременно.

«Великая госпожа, я повелю усладить ваш слух музыкой, я призову прекрасных танцовщиц, дабы развлечь вас, о великая богиня. Я…»

«Ты сделаешь все это сам, – теперь мой голос сладок, как отравленный мед. – Ты станцуешь и сыграешь мне, царь. Сейчас».

Он исполнил мою волю – я же забрала его сердце. А после пришла к его сыну и спросила, усвоил ли он урок. То был другой царь, давным-давно – как же смертные считают годы? Столетия назад. И…

Я до крови кусаю губу – видение исчезает.

Это все слабость, мигрень и наверняка Дзумудзи. Неспроста я видела его, прежде чем потерять сознание. Конечно, это все он подстроил, наверняка заколдовал меня. Я уже убедилась, что здесь существует магия. Не смогла принять – но помнить‐то о ней стоит.

Я слизываю кровь, смотрю на царевича. И снова чувствую приступ паники.

– Юнан, а царь, – мне тяжело говорить, голос слабый и тихий, – ведь ударил тебя?

– Я ему перечил, – пожимает плечами царевич.

– Да, и у тебя была кровь. А… Куда она делась?

Юнан проводит пальцем по щеке, задевает рот. Снова пожимает плечами.

– Ты меня вылечила. Я должен быть благодарен?

Меня начинает трясти.

– Я?

– Ты колдунья, Хилина, – устало говорит Юнан. – Довольно притворяться, у тебя кошмарно получается.

– Но я не колдунья!

Юнан усмехается. А мой взгляд вдруг упирается в его грудь, скрытую под серым от пепла хитоном.