В этот момент Иван аккуратно вкладывал обратно в ящик зеркало. Только что он заработал для хозяина девятнадцать гривен золотом, баснословную по тем временам сумму. Покупку совершили немецкие ганзейцы. Новгород тоже входил в их торговый союз, но ганзейцами новгородских купцов не называли, считая их как бы младшими партнёрами. Может, по этой причине или по какой-нибудь другой, принять от чванливых иностранцев оплату мехами приказчики Пахома Ильича отказались. Оплатить же золотом не получалось у самих немцев, его просто не было в достаточном количестве, серебра еле наскребали на четверть. Но тут Ефрем предложил комбинированную оплату цветными металлами. Немцы пытались торговаться, но вскоре согласились, и теперь с помощью больших весов Ефрем отмерял бруски меди. Свинец и олово должны были вот-вот подвезти. Пока Иван торговался, смекалистый друг сбегал к скупщикам металлов и прояснил приемлемую цену, теперь оставалось поменять медь и свинец на золото[3], а разницу положить себе в шапку. Ильич смотрел на подобное сквозь пальцы, заинтересовать приказчиков долей в прибыли было невозможно – всё равно красть будут. А так и овцы целы, и волки сыты, да и торговля более гибкой становится. Здесь главное не перегнуть палку, хороший приказчик тем и отличается, что чувствует эту грань, балансирует и всегда радует хозяина.
Судьба же купленного зеркала была незавидна – корабль, на котором оно перевозилось, попал в шторм и затонул. Была б цела вся команда, может быть, и удалось спасти судно, но немцы передрались в море, и поредевший на четверть экипаж не справился со стихией. Единственный выживший был финн, после того рейса ни разу не подошедший к морской воде, зато рассказывающий о необычном грузе, причине всех бед.
Дни проходили незаметно, терем Пахома Ильича стал самым популярным в Славенском конце. О доме с серебряным, не менее пуда, петушком ходили легенды. Жёны зажиточных купцов наперебой рассказывали истории о том, как чья-то подружка была в гостях в известной горнице, где днём светло как на улице, пила горячий сбитень и угощалась вкусным пирогом под названием «торт напульон». Это было не просто необычно, скорее, подобное общение между женщинами вообще не вписывались ни в какие сложившиеся к тому времени традиции и устои. Тем не менее, во всем революционном присутствует одна яркая черта – разрыв постепенности. А женщин, чьё социальное положение в обществе, даже в столь демократическом Новгороде, было очень низким, это не могло не притягивать.
Дом Ильича вообще превратился в непонятно что, этакий женский клуб. Одно время он подумывал разогнать эту богадельню, но заказы на пошив нарядов сыпались как из рога изобилия. Тимофей смастерил шкаф с ячейками, точно как на картинке, и теперь записи на бересте с размерами многих новгородских барышень лежали, ожидая очереди пошива. Когда вечером к терему подошёл подмастерье кузнеца с известием о готовности заказа, Пахом на радостях едва не одарил гонца куной. Настало время готовиться к отплытию в Смоленск.
За день до отъезда к отцу в кабинет забежал Ильюша и сообщил:
– Тятенька, к тебе Григорий Фёдорович со товарищи пришёл.
– Его только здесь не хватало, – сквозь зубы произнёс Пахом, – зови гостей в дом, раз пришли. Негоже держать соседей у ворот.
Пахом Ильич отправился в чулан, натянул тельник, поверх набросил китель, по дороге посмотрелся в зеркало и вышел на крыльцо. Сосед по торгу возглавлял делегацию из четырёх купцов. Двоих из них Пахом знал, остальных как-то видел, но никогда не общался.
– Доброго здоровья, гости дорогие. С чем пожаловали?
Вечерним гостям традиционный корец с напитком не полагался. Жёнки в это время уже спят, так как с первыми петухами должны идти в хлев доить корову, если есть, а затем проверить несушек на крусадне, то есть выспаться обязаны заранее. Так что без излишних политесов Ильич встретил гостей и проводил в горницу, где уже горели свечи.
– Очень ты удачно на юга сходил, Пахом Ильич, – начал разговор Григорий Фёдорович, оказавшись в кабинете, – товара редкого привёз, торговлю знатную учинил.
– Было дело, – не стал отпираться от явного Ильич.
– Прослышали мы, что завтра поутру снова в поход собрался, ты уж извини, что на ночь глядя пришли, время дорого. – продолжил разговор товарищ Григория.
– Вот что, уважаемые торговые люди, раз время дорого, то говорите по существу.
Пахом встал из-за стола, отправился к шкафчику, достал оттуда глиняную бутыль, обернулся, ещё раз пересчитал гостей и, прихватив нужное количество стаканов, снова уселся на лавку.
– В доля хотеть, герр Пахом, – коверкая слова, проговорил незнакомый купец с немецким именем Ганс Риффе.
– И как вы себе это представляете? – заинтересовался Ильич.
– Мы дадим рыбью кость, мягкую рухлядь, ты со своей стороны отвезёшь и обменяешь на новый товар, которым торгуешь у себя в лавке, – ответил за всех Григорий Фёдорович.
– И вместо одной лавки с одним товаром появится пять? – с усмешкой подвёл итог Пахом.
