В самой палате было довольно светло. Сквозь большие окна, затянутые слюдяными пластинками, на пол косо падали солнечные лучи. Всё блестело чистотой. И было страшно даже ступить с той же улицы, из той грязи, что была рядом, под окнами дворца, и вот сейчас явилась сюда без спроса…
Василий Шуйский сидел на позолоченном кресле, в переднем углу палаты, под образом Спасителя. Из-под парчового станового кафтана у него выглядывала голубая рубашка. Его голову прикрывала круглая бардовая тафья, как у менялы звонких монет или ксендза из костёла. Сидел он за столом, убранным красным сукном. А на столе как попало валялись заточенные лебяжьи перья, стояла серебряная чернильница со свистулькой, уховёрткой и зуботычкой. Тут же была и песочница. Рядом с ней стояла клеельница, и громоздился бронзовый лев, держа в лапах немецкие часы мудрёной работы. На стол были небрежно брошены ещё какие-то бумаги и Уложенная книга. Под серебряным же паникадилом с шестью подсвечниками, которые изящно свивались в виде чешуйчатых змей, скромно прятались хрустальные скляночки с водкой, как видно, приготовленной к какому-то тосту. Но к ним, похоже, так и не успели ещё притронуться ни царь и ни его советчики. К ближним стенкам подле двери, обтянутым голубым шёлком, прилипли лавки с кониками[53].
Ближе всех к царю сидел на лавке его думный боярин Иван Куракин. Поодаль, на другой лавке, сидел младший из братьев Шуйских, князь Иван. За ним торчала плоская, болезненного вида фигура дьяка Григория Елизарова, главы богатейшего приказа, Новгородской чети.
Увидев непрошеных гостей, Василий побледнел и поднялся из-за стола навстречу им с деревянной улыбкой на лице.
В палате на минуту стало тихо. На царя со всех сторон уставились разгорячённые недобрым умыслом его подданные.
– Князь Василий Иванович! – собрался с духом и обратился Воротынский к Шуйскому. – От всего мира пришли мы! От бояр, окольничих, стольников и думных дворян! От духовных и всяких чинов служилых! От людей московских и народа русского, коими было постановлено: снять тебя с царства, дабы земля Русская отдохнула от смуты и разорения иноземного…
Всё тише, тише говорил он…
– И выбрать государя более удачливого. А пока всей землёй не изберём нового царя, дела государские вершить Боярской думе. Тебя же наказали свести за приставами на твой прежний двор! – вновь окреп под конец его голос.
Лицо у Шуйского посерело, щёки обвисли, и он, казалось, постарел сразу же на глазах…
А тут – на тебе!.. С этим явился к тому же свояк. И это возмутило его, и он, матерно ругаясь, накинулся с кулаками на Воротынского.
– Ах ты… сын! Не бывать этому, б…!
Но его опередил Захарий.
– Хватайте же его! Хватайте! – вскрикнув, подтолкнул он вперёд к нему всё так же смущённо топтавшихся в дверях боярских детей.
И те робко, но всё же вошли в палату, подступили к Шуйскому, схватили его за руки…
Шуйский заметался, пытаясь вырваться… И вдруг он заплакал, беспомощно уронив на грудь голову, совсем как большой, рано состарившийся мальчишка.
– Да вяжите, вяжите вы его! – засуетился Ляпунов вокруг царя, подталкивая и подталкивая к нему боярских детей.
От сильного толчка одного из боярских детей, бестолково окруживших Шуйского, с головы у него свалилась тафья, и на лицо ему упали длинные пряди седых волос, обнажив блестящую круглую лысину. Ах, каким он сейчас выглядел старым, слабым и жалким и в эту минуту никому из них не был страшен, но никто и не любил, не уважал его.
Всё произошло быстро. Князь Куракин даже не пытался вступиться за свойственника. Ивана же Шуйского затиснули в угол боярские дети. А Василия вывели из дворца и запихнули в крытую повозку.
– Давай вези в его хоромы! – приказал Ляпунов Фёдору Хомутову. – И крепко сторожи там!
– Захарий, пошли на двор к Дмитрию стрельцов! – велел Воротынский Ляпунову. – Не ровён час, побьют! Ведь неспокойно на Москве!
Весть о том, что бояре ссадили с царства Шуйского, мгновенно облетела Москву. И на столицу опустилось время тревог, молвы и разных слухов: в умах всё зашаталось…
И так прошли два тревожных дня.
Во двор Василия Голицына Захарий вошёл с кучкой боярских детей. Оставив их внизу, он поднялся наверх. А там, в покоях боярина, дожидаясь его, слонялись стольник Василий Тюфякин и сокольничий Гаврило Пушкин. Страх под Клушино не прошёл бесследно для Гаврилы Григорьевича. Он отдохнул, решился – и вот он сейчас здесь.
– Негоже медлить, Василий Васильевич, негоже! – нетерпеливо с порога начал Ляпунов. – Вишь, как заворовали обманщики!
– Успокойся, Захарий, – остановил его Голицын. – Садись, откушай водочки. И вы, господа, тоже! – пригласил он Тюфякина и Пушкина. – Спешка нам сейчас помеха. Прежде всё обдумаем, обговорим… Шуйский за приставом. За братьями его тоже доглядывают наши…
Василий Голицын был высокого роста, плотный, красивый мужчина средних лет, непомерно честолюбивый и решительный. Он ввязывался во все государственные интриги.
Он хлопнул в ладоши, тотчас же в комнату вошёл холоп и подал всем по чарке водки.
