– О чём ты говоришь! – выпив водку, воскликнул Захарий. – Неужели не видишь: что на Москве творится?!
Голицын ничего не ответил ему, подошёл к окну и с интересом стал наблюдать за чем-то во дворе. Захарий тоже выглянул из-за его плеча в окно, недоумевая, что могло отвлечь его от важного дела.
А там, на княжеском дворе, собрались стрельцы. Среди них мелькали тёмно-зелёные кафтаны боярских детей. Все были вооружены. За воротами же росла, ширилась толпа посадских, тоже вооружённых и хмельных.
– Князь, вчера ко мне из Заречной слободы приходил стрелецкий голова, – зашептал Захарий так, чтобы слышал только Голицын. – И говорил, что Шуйский обещал великие дары, если пойдут за ним стрельцы…
Князь Василий поднял на него глаза. Да, Ляпунов был прав, торопя события. Теперь повернуть вспять было уже невозможно и даже опасно. И эта опасность исходила вот от тех самых людей, огромной массой запрудивших улицу подле его усадьбы. Все эти дни он настороженно ждал, как поведёт себя стрелецкая слобода, как откликнется на свержение Шуйских. Его беспокоило то, что Иван Шуйский имел среди стрельцов немало своих сторонников. Но вот прошло два дня, Шуйские сидят по своим дворам, под охраной, а стрельцы не волнуются, многие из них пришли даже сюда.
– Доколь же будем ждать? – спросил его Ляпунов. – Доколь? Покуда он нас с тобой на Пыточный потянет?! Решайся, князь! Нельзя медлить!
Он нетерпеливо тряхнул рыжими кудрями, отошёл к Тюфякину и Пушкину, стал подбивать их, чтобы и они давили на Голицына.
– Гермоген опять мутит народ, – поддался его напору, заговорил Пушкин. – Крест-де целовали, говорит! Аль забыли?.. А намедни стал вещать! Незаконно, мол, сделала Москва: в одиночку Шуйских сняли, без земли!..
Да, упрям был патриарх, несговорчив. Это тревожило князя Голицына больше всего. Он сокрушённо покачал головой так, будто вынужден был делать всё не по своей воле, и сказал то, что Ляпунов ожидал от него уже давно.
– Хорошо, Захарий, я согласен на его постриг. Видно, такова его судьба. Шапка Мономаха оказалась Шуйским велика!..
Он угостил ещё водкой своих единомышленников и отпустил их.
Из Чудова монастыря Ляпунов, Тюфякин и Пушкин взяли монастырскую повозку, протоиерея Мисаила, дьякона и двух иноков.
Захарий торопился. Он знал, что московская чернь изменчива. Да и от бояр и духовных можно было всего ожидать, когда в дело Шуйских вмешался сам патриарх.
У ворот усадьбы Василия Шуйского его встретили караулом боярские дети с Федькой Хомутовым. Он захватил их вместе с Михаилом Аксёновым, как было уговорено уже с тем заранее, и решительно направился в княжеские хоромы во главе всей ватаги.
Шуйский вышел к ним в столовую палату.
– Явились, псы! – процедил он сквозь зубы, сверля Ляпунова недобрым взглядом. – Как вам не совестно, не стыдно! Вы же сами на царство звали, крест целовали! А теперь – негож?.. А кто из вашей братии под Шапку гож? Ты, что ль, рязанский пёс?!
– То поросло быльём! – съязвил Захарий, обидевшись за «рязанского пса», каким Шуйский, по сплетням, уже давно окрестил его и его брата Прокопия. – Земле Московской великая разруха учинилась от тебя! Литва и польша под Москвой! Их нечем нам унять! Несчастлив ты как царь!.. И надо бы тебе, Василий, мирскую жизнь оставить! О царстве, о себе, мы порадеем сами!..
– Негоже то и не по чести! – дрогнувшим голосом произнёс Шуйский, поняв, что всё это всерьёз.
Он сгорбился и униженно протянул руки к ним, столпившимся вокруг.
– Князья и вы, мирские люди, нежель кого обидел?! Несправедливо кто наказан, не по чести?!
Он обвёл их взглядом – и всюду натыкался на враждебные лица. Он всё ещё не верил, что они сделают то, ради чего явились.
– Расстрига претерпел от гнева моего! А кто из вас покажет здесь перстом, что клятве был не верен я – беречь и холить честь боярскую?!
– Да не о том речь, сам посуди… – неуверенно заговорил Тюфякин; он недоумевал сам, как оказался здесь, в компании того же Ляпунова, и что ему, вообще-то, нужно от царя, и выискивал, к чему бы придраться. – Обманщик под Москвой, с панами, с кармазинниками! И тот же чёрт к нам гетмана принёс! А тут ещё за неум твой Дмитрий под Клушино побит! Он войско православных положил!..
Ляпунов, раздражённый упорством Шуйского, стал наступать на него:
– Одни лишь беды ты на Москву навёл!..
– Не вам, холопам, судить государей! – снова взъерошился, зло выкрикнул Шуйский. – Опять против царя ты, Ляпунов!
Он отшатнулся от них, выхватил из-под кафтана нож и проворно, несмотря на полноту, мячиком подкатился к Захарию:
– Убью, рязанский пёс!
Захарий на мгновение растерялся от такой ярости царя, на вид слабого и маленького ростом. Но тут же он машинально отбил его удар.
– Не трожъ, князь! – взревел он. – Всё изломаю я в тебе – коли достанешь мою грудь!
И он, здоровенный, рослый, выкатил колесом свою грудь вперёд и стукнул по ней кулаком так, что всё в ней как-то странно загудело…
– Схватить его! Безумен и опасен он для царства! – вдруг взвился испуганный голос Гаврилы Пушкина… Переживал он, и сильно, за разруху в царстве…
