– Успокойся, дочь моя, успокойся, – тихо заговорила игуменья, ласково гладя по спине Марию. – Значит, так угодно Богу было…
– О матушка, спаси! – с надрывом вырвалось у Марии, она припала к старице, чувствуя, что силы покидают. – Я жить хочу, любить, детей рожать и нянчить!..
– Не могу я сделать это, – печальным голосом промолвила игуменья и опустила глаза, чтобы не видеть страдающего лица молодой и красивой царицы.
Мария поникла. Безучастно молча простояла она весь обряд, взирая на игуменью, которая зачитала за неё отречение. На неё надели рясу, остригли ей косы и покрыли голову чёрным платком. Как и Василия, её вывели под руки во двор и усадили в повозку. В сопровождении боярских детей повозка пронеслась по Фроловской улице, мимо лавок, толкучек, веселья, жизни и смеха, девяти главок Покровского собора… А вот мелькнул Поповский крестец у рва и там же убогие лавчонки, что теснились на Каменном мосту и торговали молитвенниками и книжицами. Затем повозка нырнула под Фроловскую башню, прокатила по Спасской мостовой, свернула направо около крохотного каменного храма Святого великомученика Георгия и вкатилась в узкие ворота Вознесенского монастыря – за высокие глухие стены.
Через неделю её увезли в Суздальский Покровский девичий монастырь, также тайно в крытой повозке. Там она прожила ещё шестнадцать лет под присмотром настоятельницы, умерла, была там же похоронена – и забыта.
К дальней заставе лагеря Жолкевского под Можайском на рысях подошёл отряд конных дворян.
– Эй, панове, где тут Валуев стоит?! – крикнул жолнерам молодой боярский сын Михалка Бестужев, старший в отряде, с густыми длинными, забитыми пылью прядями русых волос, падающими на полноватое книзу лицо.
Сплюнув пыль, что лезла в рот с бороды, скрипела на зубах, он уставился на жолнеров.
– Откуда будешь?
– С Москвы, срочно! – отозвался Михалка, показал подорожную грамоту гетмана с разрешением пропускать людей от Боярской думы, если те гнали с вестями.
– Он стоит у Можайки. Поезжай прямо. Там, направо у ручья, стан. Это ваши! – ответили ему с заставы.
– Только они уже не за Василия! Им Владислав приглянулся! Ха-ха-ха!.. Дуй, москва, это близко! – стали отпускать злые шутки жолнеры.
Михалка ссутулился, молча проглотил насмешку. Его лицо, покрытое пылью, ещё сильнее посерело.
К нему подъехал его брат Васька, чтобы поддержать его, уязвимого и вспыльчивого.
– Поехали, поехали, Михалка! – подтолкнул он его в спину, чтобы тот, чего доброго, не ввязался в потасовку. – Валуев недалеко!
Они, братья Бестужевы, Михаил и Василий, были смоленскими дворянами, как и другие в этом отряде. И поляков, и литву они не любили по простой житейской причине: уж очень часто приходило со стороны засечной полосы разорение на их приграничные поместья и поместья их родичей.
Самого же Ваську такого рода перебранки с хвастливыми по натуре поляками не задевали.
«А ты найди умнее немца и надменнее поляка!» – мелькнуло у него в голове метко брошенное словцо одного московского торгового мужичка, с которым он схлестнулся на базаре в споре о вечной розни между русскими…
Полк Валуева они нашли быстро, нашли и его палатку, у неё спешились.
– До воеводы, из Москвы, – сказал Михалка стрелецкому десятнику, загородившему им дорогу.
– А что у вас к нему? – подозрительно оглядел их тот.
– Дело не до тебя! – отрезал Михалка.
Его приятели поддержали его, загалдели.
Валуев, услышав их напористые громкие голоса, вышел из палатки: «Что за шум?!»
– С посылкой от московских смольнян и брянчан! – представился Михалка.
Он сообщил, что они читали грамоту гетмана на Москву, и понёс: что в ней нет того, другого… Не сказано, на каких условиях Жолкевский присягал Валуеву и Елецкому. И то хотят услышать они доподлинно от него, прежде гетмана…
– Что в грамоте – знаете. Пишите ещё, если есть что добавить, – заговорил Валуев. – На том же, как записано, гетман целовал крест и стоять будет крепко.
– Григорий Леонтьевич, верим тебе! – сказал Афанасий Битяговский. – Да служилые ропщут, нет-де в той грамотке, что государю нашему, королевичу, окреститься в православие!
Он, боярский сын по выбору, был таких же лет, как Михалка, но выглядел намного старше из-за крупных, скобкой, морщин на лице и седой бороды, тоже забитой пылью.
– О том с гетманом говорить будете! – остановил Валуев его.
Он досадовал на себя за промашки в договоре. Из-за них на него теперь посыпались упрёки. Даже от служилой мелкоты. И это раздражало его: умным советчикам посидеть бы без воды в острожке, потом написать толковую грамоту.
– Это дело духовное, – сказал он. – И волен в нём патриарх с преосвященным собором. А не вы! Да и не гетман тоже!
Гонцы как будто не слышали его, по-прежнему гнули своё: нет-де в той грамотке, чтобы польским и литовским людям не стоять в наших городах, наипаче приближённых королевича. Не то затоскует народ и быть по-новому смуте…
Этого Валуев уже не выдержал.
– То дело бояр и всей земли! Что вы, смольняне, за люди такие! Не в свои сани лезете! Патриаршее то дело, боярское!
От этих резких слов воеводы гонцы насупились.
