– И земли тоже! – не унимался Михалка и показал на своих приятелей: – Вот мы и есть земля!
– Быть королевичу у нас государем или нет, решать всей землёй будем! – поддержал его и Гришка Уваров, четвёртый гонец из отряда Михалки. – И гости, и чёрные!..
Он, тоже служилый по выбору от Смоленска, невысокий ростом, но кряжистый, был жёсткий характером. Это он был зачинщиком пакости, когда залили пушки свинцом под Тайнинским селом, куда сначала пришло войско «царика» два года назад.
– Ладно, идите до гетмана! – сердито закончил Валуев, чтобы отвязаться от упрямых гонцов. – Я всё сказал!
Михалка Бестужев замялся, явно желая что-то спросить у него и не осмеливаясь после такого натянутого разговора.
– Ну что ещё? – недовольно проворчал Валуев.
– Григорий Леонтьевич, у тебя Тухачевский служит, Яков?
– Да, в сотниках ходит! – живо отозвался Валуев, когда сообразил, что речь пойдёт об ином.
– Письмо из дома ему. На Москву пришло.
– С этого бы и начал, – дружелюбно проронил Валуев и крикнул вестовому: – Сёмка, позови Тухачевского!
Тухачевского нашли быстро.
– Мишка, Васька! – вырвалось у Якова, когда он увидел рядом с воеводой Бестужевых. – И ты здесь, Афанасий! Гришка! – обрадовался он и затормошил земляков, немного смущённый, не ожидая встретить их тут.
Он знал их всех ещё с той поры, когда их, недорослей из числа боярских детей, собрали со всего уезда в Смоленск и провели первый смотр. Затем при Годунове их поверстали. Началась служба. И воеводы, наезжая с Москвы, устраивали им, провинциальным дворянам по списку и выборным на службу, смотры и раздавали жалованье.
– Ну, как там: вести из дома есть, а? – обнял он за плечи Ваську.
Тот несколько секунд колебался, как бы ему лучше всего перейти к делу. Ничего не надумав, он брякнул напрямую:
– Тебе письмо, от брата Матвейки…
По его голосу Яков почувствовал, что он недоговаривает что-то.
– Да не тяни ты! – нетерпеливо прикрикнул он на него.
– На! – сунул Васька ему в руки клочок потрёпанной бумажки.
Яков взял бумажку, глядя на него и ожидая, что он, может быть, скажет ещё что-нибудь. Видя, что тот не намерен говорить, он отошёл в сторонку, прочитал письмо и рассеянно уставился себе под ноги. Клочок бумажки перечеркнул ему всю прежнюю жизнь. По настоянию матери Матвейка отписал ему, что его дети умерли от осадной заразы, покосившей уйму людей в крепости, а жена Матрёна едва-де жива… К горлу у него подкатил комок, в груди что-то заскребло, и он с горечью прошептал: «Эх, Матрёна, Матрёна!.. Как же так?..» Почувствовав за спиной необычную тишину, он повернулся и подошёл к Валуеву.
– Григорий Леонтьевич, отпусти, с земляками поговорить надо.
– Хорошо, поезжай, проводи до гетмана.
Гонцы простились с воеводой и двинулись с Тухачевским в ставку Жолкевского. По дороге к Можайскому замку Яков поведал им о своих мытарствах по разным полкам и посылкам против литвы и воровских людишек самозванца. Бестужевы пожаловались ему на свою, не лучшую долю.
– Передайте моим с оказией низкий поклон! – прощаясь, попросил Тухачевский земляков, когда они подъехали к крепости…
В этот обычный июльский денёк лагерь под Можайском жил своими будничными заботами. Люди устали от походов и ни о чём не думали. И лишь немногие знали, что короткому безмятежному отдыху пришёл конец. Небольшой отряд смоленских дворян принёс гетману вести, которые заставят его немедленно выступить к Москве.
Жолкевский свернул лагерь и направился по Московской дороге. Его войско покрыло дневным переходом половину пути до Москвы и стало на ночлег. А днём, уже на марше, к его карете подвели гонцов от Боярской думы. Он уже знал от лазутчиков о происшедшем в Москве, ожидал гонцов с часу на час и принимал их сидя в карете, мимо которой ряд за рядом пылили гусары со своими пахоликами.
– Пан гетман, боярский сын Иван Дивов! – отрекомендовался один из московских служилых. – Послание от боярина Фёдора Ивановича Мстиславского с товарищами!
Он протянул поручику грамоту. Тот принял её, сорвал большую красную печать и подал грамоту Жолкевскому. Гетман бегло просмотрел её.
– Панове, у вас есть ещё что-то?
– Да, – сказал Дивов. – От бояр велено передать изустно: сего месяца июля 17 дня великий князь Василий Шуйский постригся и сошёл в Чудов монастырь…
Но эти известия уже никак не изменили планов Жолкевского. Он двинулся дальше, переправился через Москву-реку под Серебряным бором и расположился лагерем в семи верстах от стен города, на Хорошевских лугах. И тут же на заставу его войска прибыли из Москвы два боярских сына и предъявили поручику подорожную грамоту от Мстиславского.
– Пётр Бердяев и Тимофей Румянцев! – представились они.
– Хорошо! – сказал поручик и распорядился: – Пойдёте со мной!
– Войцех, останешься за меня! – приказал он одному из жолнеров заставы.
В этом поручике Бердяев, к своему удивлению, узнал Маржерета.
