А Маржерет взлетел на бурого мерина, крикнул гонцам: «За мной!» – пришпорил коня и поскакал впереди них. Они лихо пронеслись по просёлку, пересекли вброд маленькую речушку Хорошёвку, выметнулись на взгорок и оказались подле ставки гетмана. Маржерет соскочил с коня у шатра гетмана и доложил охранникам: «К его милости пану гетману – вести от бояр!»
Гонцов сразу же впустили к Жолкевскому вместе с Маржеретом. Они вошли в шатёр и в нерешительности остановились у входа.
Внутри шатёр был набит полковниками и ротмистрами, обставлен же был скудно. Стояла только походная койка, стол и стулья. Да ещё в углу были рукомойник и сундук с книгами, а на земле расстелены ковры умеренных тонов.
– Проходите, проходите, господа! – пригласил гонцов невысокого роста человек, сидевший за столом.
В его голосе, доброжелательном и мягком, как будто мелькнуло что-то такое, что вот, мол, они, эти все полковники, собрались ради них, гонцов, и с нетерпением ждут их…
Бердяев догадался, что это гетман, достал из-за пазухи грамоту, шагнул вперёд и подал её ему: «Его королевского величества польному гетману Станиславу Станиславичу от московских бояр!»
Жолкевский принял грамоту, хотел было передать её писарю, но раздумал и вернул Бердяеву: «Читай!»
Тот ничуть не смутился, взял грамоту, сорвал печать, развернул свиток и стал громко читать:
– Наияснейшего Сигизмунда III, Божиею милостью короля польского, великого князя литовского, польской короны войска, польному гетману пану Станиславу Станиславичу. Мы, боярин князь Фёдор Иванович Мстиславский, да боярин князь Василий Васильевич Голицын, да боярин Фёдор Иванович Шереметев, да окольничий князь Данило Иванович Мезецкий, да думные дьяки Василий Телепнев да Томило Луговской, требуем, чтобы ты, гетман Станислав Станиславич Жолкевский, не приближался к Москве, а стоял бы там, где стоял и ранее – под Можайском… А супротив Вора Тушинского помощи не просим, сами сильны побивать его… А что касаемо бывшего государя Василия Шуйского, то дело наше, московское, и порешим сами, как Бог в том наставит, и как даст случай, и насчёт братьев его, князей Дмитрия и Ивана, тоже. А дурна на них никакого не учинится, а токмо с боярами в приговоре им не сидеть… К сей записи мы, боярин князь Фёдор Мстиславский, да… печати свои приложили, а мы, дьяки Василий… руки свои приложили.
Жолкевский выслушал его и усмехнулся в усы.
– Не отходить же нам обратно, – мягким голосом заговорил он. – Да и с Москвы шлют грамоты, помимо думы: на престол Владислава просят. И дворяне под Клушино присягнули ему на верность.
Он вопросительно посмотрел на гонцов.
– Мы люди малые, того не ведаем, что бояре порешат, – ответил Бердяев, стараясь вернуть голосу твёрдость и внутренне сопротивляясь этой мягкости гетмана. – Но дурно то, если иные крест целовали Владиславу наперёд всей земли!
– Думе служим, поскольку на Москве иного нет, – оправдываясь за резкий тон своего товарища, добавил Румянцев, но в то же время придвинулся плотнее к нему, чтобы поддержать его.
Жолкевский встал из-за стола, прошёлся по шатру, мягко ступая на ковёр и заложив за спину руки так, как обычно делал, когда размышлял. Он был тонок в кости и сух, уже старческой сухостью. Длинный, с горбинкой нос, коротко постриженная полуседая борода, молодцевато закрученные усы и большие светлые глаза делали его похожим на добродушного дедушку дружного семейства. И этот его обаятельный вид действовал безотказно на незнакомых с ним людей.
– Ладно, отсюда мы никуда не выступим, – сказал он. – Можете передать это ясновельможному боярину Мстиславскому.
Он подошёл к гонцам и по-отечески обнял их за плечи: «А сейчас подождите, пока готовят ответ на вашу грамоту».
От учтивого тона и дружеского обращения королевского гетмана, странного служилым на Руси, Бердяев и Румянцев невольно смешались.
А Жолкевский всё тем же голосом, доброжелательным и мягким, попросил Доморацкого:
– Пан Николай, прикажи угостить наших друзей. И вручите подарки за службу наияснейшему московскому господарю, королевичу Владиславу… Да, и проводите до стен города. Чтобы не перехватили люди Калужанина. До скорого свидания, друзья! – попрощался он с гонцами.
А в это время, пропустив выходящих гонцов, к Жолкевскому вошёл его поручик и доложил ему очередную новость:
– Ваша милость, здесь посланцы от войска Сапеги!
– Да? – удивился тот. – Зови!
В шатёр вошли два ротмистра, Казимирский и Яниковский. Казимирский сразу же бесцеремонно подошёл к Жолкевскому.
– Пан гетман, гусары Сапеги поручили нам донести до вашей милости просьбу: не давать повод для столкновения, чтобы не проливать братской крови!
Жолкевский снисходительно усмехнулся на фривольные манеры ротмистра, известного своей зубастостью.
– Добро, панове! Если вы сами же не вынудите нас к тому…
Казимирский выпросил у него также разрешение на беспрепятственный проезд до Смоленска, куда их снарядило войско с посланием к королю. Против этого гетман не стал возражать, велел выдать им подорожную и отпустил их.
