После смерти Годунова он вздохнул было облегчённо, подумав, что правильно сделал: не поспешил с женитьбой на Ксении. Но на Москве появился самозванец и женил его на Прасковье Ивановне Нагой, троюродной племяннице царицы Марии Нагой. Ту же, свою названую мать, он, Юшка Отрепьев, только-только вернул из ссылки, с далёкой пустыни на Вексе, откуда её привез его мечник, ещё юный Михалка Скопин-Шуйский… Фортуна снова отвернулась от него с убийством самозванца. Теперь тот же Василий Шуйский, взойдя на престол, стал косо смотреть на него. Да и несчастья продолжались: умерла и его вторая сестра Настасья, которая была замужем за «царём Симеоном». Того вместо себя «царём» на Москве посадил Грозный в пору его царских прихотей. А затем, когда ему надоела игра в холопа, он спровадил «царя Симеона» в Тверь… Брак с Прасковьей Ивановной не принёс желанного наследника: у них родилась дочь Ольга, но её по-быстрому забрал к себе Господь Бог. И они, князь Фёдор и Прасковья Ивановна, теперь жили одиноко на большом кремлёвском дворе и чувствовали себя осиротевшими.
Не только внешне, а и характером князь Фёдор пошёл в отца, князя Ивана Фёдоровича, племянника Грозного, его первого боярина. Спокойный, уравновешенный и нечестолюбивый, он держался сторонкой от боярских крамол, слыл послушным и покладистым, твёрдость правил сидела у него в крови.
Двор, на котором он жил, достался ему от отца. Фасадом он выходил на площадь перед собором Николы Гостунского, а холопскими постройками упирался в высокий забор, застроенный по другую сторону дворами мелких людишек. С одного бока он примыкал к площади, где громоздились в два этажа здания государевых приказов. С другой стороны он смотрел углом на церковь Рождества Богородицы, что стояла подле сточной трубы в переулке, за которым находился двор боярина Василия Петровича Морозова. Двор Мстиславского был большим. Но всё равно он не шел в сравнение с двором князей Трубецких, а что уж говорить о дворе Бельских. Фёдор Иванович был богат, как никто из бояр, и это несоответствие богатства и размеров двора задевало его. И он недолго поглядывал на обширные кремлёвские дворы своих дальних родственников: отхватил кусок земли – переулок, ведущий к церкви Константина, – и поставил на его месте свою конюшню.
Отец Онуфрий, протопоп Рождественской церкви, заикнулся было, что то место проходное, для его богомольцев князь-де возвёл утеснение. Фёдор Иванович цыкнул на него. Но протопоп – язви его, настырка! – дошёл до патриарха, поднял звон!.. И это дело всё ещё волочится…
Фёдор Иванович спустился с крыльца, сел на коня, выехал со двора и направился к царским хоромам. Он жил рядом с Грановитой: в двух шагах от того места, где собиралась на сидения Боярская дума. Однако по заведённому на Москве порядку в присутственное место ему положено было выезжать в возке или верхом в сопровождении вооружённой дворни. А уж кому, как не ему-то, поддерживать этот порядок?..
Байдашная мостовая глухо застучала под копытами коня. И этот привычный монотонный звук на время отвлёк мысли князя о его семейных болячках.
Он вспомнил, что завтра Первый Спас, а значит, по этой мостовой потянется длинная процессия духовенства к Тайницким воротам. С тяжёлым посохом в руке, инкрустированным серебром и украшенным драгоценными камнями, в окружении архиепископов будет уверенно вышагивать патриарх Гермоген. Поравнявшись с домом Мстиславского, он вскинет вверх голову, и его седая длинная борода задиристо выставится вперёд, как бы демонстрируя разлад с князем. Виной же тому разладу был всё тот же иноземный принц Владислав.
«Тревожился бы он лучше о церковных делах, – подумал князь Фёдор. – Война и государево строение не его заботы… Вон на Москве снова пошли еретические сказки. Ванька Хворостинин сидит в Иосифове монастыре, а они всё равно ходят. Вот это патриаршее дело!»
Он поймал себя на мысли, что опять вернулся к тому, о чём не хотел думать, и тяжело вздохнул.
На совет Боярская дума собралась большим кругом: с патриархом, митрополитами и архиепископами. Думные сидели в Грановитой, на лавках, подле стен, друг против друга. А на возвышении, в три степени, пустовал царский трон.
– Господа, Жолкевский перешёл на Сетунь. С ним двадцать тысяч войска. Под Коломенском – Тушинский вор. Чернь ждёт не дождётся его, вот-вот взбунтуется, – стал перечислять князь Фёдор все неприятности, обводя взглядом бояр.
Среди них он был главным, первый среди равных. Они поставили его над собой, нарекли наместником, но так повязали, что без их ведома он не мог ступить и шагу. Это его устраивало, так было спокойнее, только иногда раздражало.
– Надо решаться на что-то, – напомнил он им, напомнил самое тяжкое испытание для думных, и знал, что сейчас начнётся обычная перепалка, дело может дойти и до кулачков…
Думные заговорили разом, перебивая друг друга. В помещении стало душно. Подьячие открыли окна. По палате прошёлся свежий ветерок, но и он не остудил разгорячённые головы…
Иван Романов о чём-то пошептался с Лыковым, затем заспорил с Андреем Голицыным.
