В зале я чищу витрину, а Марина стоит, облокотившись о кассу, и отодвигает кутикулы кредиткой. Треска на ложе из колотого льда таращится на меня стеклянными глазами. Рядом лежат стейки из рыбы-меча с заветренными краями: Марина плохо закопала их в лед. Я стараюсь не загоняться из-за таких мелочей, но грань между расслабленным отношением и полным нигилизмом тонка.
– Что сегодня вечером делаешь? – спрашивает она, глядя на меня сверху вниз.
– В смысле?
– Пятница же. Не пойдешь тусоваться?
Я выпрямляюсь, опираясь о витрину. Колени хрустят.
– Рада, что ты считаешь меня человеком, который ходит тусоваться по пятницам.
Марина смеется, будто это шутка, понятная лишь нам двоим.
– Сегодня будет большая вечеринка. Приходи.
– Я могу выпить в баре. Легально. Ты же знаешь, да?
– Да. Просто подумала, что у тебя сегодня нет планов. – Она улыбается с невинно-угрожающим видом: все девочки-подростки умеют это делать, такая улыбка – результат многовековой эволюции. В этом возрасте все уверены в своей неотразимости и не догадываются, чем это может для них обернуться.
Она обходит прилавок и встает рядом.
– Пришлю тебе адрес, – говорит она.
– У тебя же нет моего номера телефона.
Марина тянется к переднему карману моего фартука; ее рука скользит по моему животу, и, когда она отстраняется, мой телефон оказывается у нее в руке. Она набирает на экране блокировки мое имя, как на кнопочной клавиатуре, – Мона, шесть-шесть-шесть-два. Телефон разблокирован. Она поворачивается ко мне.
– Теперь есть.
После смены бесцельно брожу в гавани. Я знаю, что Лайла дома, редактирует ученические эссе; иногда она зачитывает их мне вслух, чтобы я сказала, что не так, и советуется по поводу самых сложных случаев, ведь я когда-то училась литературному мастерству. Эти эссе такие искренние, такие прямолинейные, что у меня зубы сводит их слушать. Как будто друг читает тебе свои стихотворения или свидетель Иеговы говорит о Боге.
Я пинаю камень в сторону «О’Дулис», и тут получаю сообщение от матери. Сажусь на маленькую скамеечку, одну из тех, что в прошлом году установил комитет по благоустройству: сообщения от матери лучше читать сидя. К счастью, в этот раз обходится без катастроф.
Миссис Лорел лежит в больнице, и мой отец вбил себе в голову, что надо забить холодильник Лорелов домашней едой. Каждый день он приносит им новую запеканку или рагу, хотя, насколько я знаю, они их не едят. Я подозреваю, что в молодости у него был роман с миссис Лорел; несколько лет назад, когда мы с Натали приезжали на каникулы из колледжа, я заговорила с ней об этом, и она как с цепи сорвалась. Вечно ты выдумываешь всякую дичь, сказала она. Делать, что ли, больше нечего?
Теперь ее слова не кажутся такими обидными, но, когда я уже решила, что она договорила, она добавила кое-что, о чем я думаю до сих пор минимум пару раз в неделю, а то и чаще: хватит выдумывать себе несуществующие травмы, чтобы было чем оправдать свои косяки.
Почему она так сказала? – спросила моя психотерапевт. Какой был контекст?
А контекст был такой: недавно она узнала, что я переспала с ее бывшим парнем из школы, в которого она все еще была влюблена. Но психотерапевту я в этом не призналась, а бросила: да шмара она! И рассмеялась, потому что
Но, кажется, я отвлеклась.
Хорошо, отвечаю я; мать ничего в ответ не пишет, и я знаю, что не напишет. Я всегда и во всем ее слушаюсь.
Продолжаю пинать камень до самого входа в «О’Дулис». Когда я была маленькой, начал осыпаться утес, который подпирает тротуар; установили дешевые деревянные опоры, но внизу, у воды, те уже сгнили. И вечерами, когда волны не ласково плещутся, а бьют о берег со всей силы, тротуар и перила раскачиваются с ними в такт.
Я со всей силы пинаю камень, и в тот же момент дверь паба открывается. На облезлом придверном коврике стоит Рэй и сжимает в пальцах горлышко пивной бутылки. Мой камень вприпрыжку несется по тротуару, как испуганный крабик-отшельник, и с глухим всплеском падает в море.
– Выпьешь? – Она трясет своей бутылкой у меня перед носом.
– Нет, – отвечаю я, хотя холодное пиво выглядит очень заманчиво и можно даже не спрашивать.
– Что ты тут бродишь, как педофилка, и камнями кидаешься? – Она делает недовольную мину, поджав губы и нахмурив лоб. Пару лет назад я дважды за вечер заблевала туалеты в «О’Дулис», и Рэй мне этого так и не простила.
– Прости, что я детей от твоего бара отпугиваю.
– Да заходи уже.
– Сама ты педофилка, – я переступаю порог и прохожу в зал вслед за ней. – Стоишь тут, подсматриваешь за мной, как маленькая извращенка.
– Маленькая извращенка?
– Боже, из твоих уст это звучит особенно мерзко.