Сначала женщины и дети полностью

На улице моросит почти невидимый дождь: он заметен, лишь если наклонить голову под определенным углом. В доках за пабом кипит работа, матросы тягают тяжелые цепи и вяжут сложные узлы. Лодки у причала качаются, как дети, привстающие на цыпочки от нетерпения. В детстве я умоляла родителей купить лодку и даже написала им трехстраничное письмо, перечислив все преимущества лодки для развития девятилетнего ребенка. Мать печально взглянула на этот список – а ей было несвойственно печалиться, – потуже затянула мне хвостик и похлопала меня по плечу. Тут даже плавать некуда, сказала она.

Нашарив в кармане ключи, поднимаюсь вверх по улице к машине, припаркованной у «Малланиз». Наверно, стоит признаться, что я солгала: мне было очень стыдно говорить Рэй гадости. Но стыд – мой наркотик. Ничего не могу с собой поделать.

Прихожу домой, и мы с Лайлой пьем пиво. Я иду в туалет на первом этаже и курю, высунувшись в окно. Кажется, Лайлу уволили. Я говорю «кажется», потому что ей сообщили об этом на словах, и я не думаю, что Кушинг на это решится, иначе у них совсем не останется сотрудников моложе пятидесяти пяти. Не говоря о том, что Лайла неплохо делает свою работу, по крайней мере на мой взгляд. Но я все равно отвечаю «мне жаль», потому что, когда человек хочет побыть жертвой, лучше ему не мешать.

Пиво быстро кончается, и я достаю скотч, подаренный отцом на окончание колледжа. После нескольких щедрых порций нас начинает вести: мы же не ели на ужин ничего, кроме кукурузных чипсов. Я беру лицо Лайлы в ладони и говорю, что она самый прекрасный человек из всех, кого я встречала, и у нее очень доброе сердце. Не знаю, верю ли я в это на самом деле, но слова слетают с языка. Лайла улыбается и плачет. Отвечает, что я смешная и бескомпромиссная, а ты попробуй произнести «бескомпромиссная» в подпитии, не так-то это просто. У меня в голове туман, я не хочу задумываться, что она имеет в виду.

Мы сидим на крыльце, а потом Лайла говорит, что хочет спать. Она так глубоко просела в шезлонге, что мне кажется, у нее не получится встать, но ей как-то это удается, хоть она и шатается.

– Поздно уже! – кричит она, хотя только полночь.

– Иди наверх, – говорю я и встаю. – Я принесу воды.

– Воды! – Она изображает, что пьет из стакана, и бормочет, что мои волосы приятно пахнут. Лайла давно ко мне неровно дышит, это особенно заметно, когда она выпьет. Несколько раз я уже почти сказала «давай не будем этого делать», но пока не пришлось. Пока нормально, потому что по утрам она ничего не помнит. Однажды я разрешила ей поцеловать себя в губы, это было в ее день рождения. Мы пришли из бара и снимали туфли, опираясь друг на друга. Нам обеим было одиноко, и обе не хотели быть одни. Это большая редкость, когда двое людей одновременно испытывают одно и то же. И еще реже, когда они оба это понимают.

– Ты так ко мне добра, – говорит она.

– Нет. – Мне не нравится, когда она такой становится: воображает меня кем-то, кем я не являюсь, чтобы оправдать свою тягу ко мне. Если объект желания недоступен, всегда начинаешь его идеализировать.

Она нетвердо шагает к двери.

– Ты еще поступишь в аспирантуру, Мо.

– Нет, не поступлю. Это было последнее письмо. Ты же знаешь.

Из леса доносятся крики, и мы поворачиваемся. Уже час за деревьями шумит вечеринка. Наверно, рабочие со стройки отеля что-то отмечают. Иногда после работы я выхожу на пробежку по лесу, и они зовут выпить с ними пива на недостроенном крыльце, а бывает, приглашают на поздний ужин. Крики затихают, а музыка становится громче; они врубают ее так, что лопаются барабанные перепонки. У них, наверно, праздник.

– Все получится, – говорит Лайла. Она кивает, а я задумываюсь, сколько раз она повторяла эти два бессмысленных слова своим школьникам, отчаявшимся от неудач. Почему люди испытывают необходимость лгать пред лицом неоспоримых доказательств? У меня ничего не получилось и уже не получится. Неужели я произвожу впечатление настолько уязвимого и отчаявшегося человека, что Лайле кажется, будто меня надо утешать, как одну из ее подопечных? Вечно все считают меня ребенком: родители, Рэй, Марина уж точно. Наверно, поэтому ее ко мне тянет.

Жужжит телефон. Разжимаю кулак, чтобы его достать, и лишь тогда понимаю, что все это время мое тело было натянуто, как струна. Собираюсь ложиться. Надеюсь, ты проверила дверь и просто забыла написать.

Лайла заглядывает мне через плечо.

– Кто это?

– Никто.

– Любовник? – дразнит она. Я резко трезвею, Лайла подходит все ближе. – Эй, – спрашивает она, – с тобой все в порядке?

Чувствую, что она хочет до меня дотронуться, и все нервные окончания съеживаются при этой мысли. Я позволяю себя трогать, лишь когда я в полном расстройстве или отчаянии, как будто мне надо сломаться, чтобы разрешить себя обнять. Это самый ужасный вид объятий, потому что люди чувствуют, что должны меня обнять, и делают это без капли нежности. Лучше бы ударили.