– Тебя это не касается, – отвечаю я; точно так же ответила бы мать, но Лайла так пьяна, что мой резкий тон ее не задевает. Чувствую возле уха ее горячее дыхание: она пытается меня успокоить, сказать что-то доброе и ободряющее, ее дрожащая рука тянется к моему плечу, пальцы расставлены, как когти зверя, собирающегося напасть. Но она теряет равновесие; она вот-вот упадет прямо на меня своим мягким, липким и потным телом, жаждущим дать мне то, в чем я совсем не нуждаюсь. Я сначала представляю, что сейчас сделаю, а потом делаю. Слышу звук рассекаемого воздуха прежде, чем поднимаю руки. Я ее толкаю.
Сильно.
Слишком сильно. Она ударяется о стеклянную дверь, как птица, принявшая стекло за воздух, и плюхается на бетонный пол в патио. Волосы падают на лицо.
Мое тело пылает, как уголек. Я замечаю, что сунула в рот большой палец; вынимаю его и вижу кровь на костяшке. Слизываю ее и опускаюсь перед ней на колени. Она стонет; я раздвигаю ее волосы. Ее глаза полуприкрыты.
– Поможешь встать? – спрашивает она.
– Что ты…
– Помоги встать, – повторяет она, – пожалуйста.
В доме она настаивает, что сама может подняться по лестнице; значит, чувствует, что что-то не так, хотя у нее ничего не сломано, кровь не идет и она не понимает, что произошло. Она спрашивает: «Что случилось?» – и я отвечаю, что она споткнулась, и тут же представляю, как это могло произойти: она неповоротлива, на ней скользкие дешевые шлепанцы, в патио дурацкий порожек. Утром я сама поверю, что все так и было. Память так легко обмануть.
Наконец она ложится и заявляет, что у нее болит голова. Я убираю одеяло, укрываю ее простыней и заставляю выпить таблетку. Она в джинсах, расстегнула одну пуговицу, а дальше руки перестали слушаться. Линзы она тоже снять забыла.
– Что бы ты сделала? – спрашивает она. – На моем месте.
– О чем ты?
Она закрывает глаза.
– Точно.
Я сижу на краю ее матраса и тереблю край одеяла.
– Тебе поспать надо, Лайла.
– Я не злой человек. – Она глотает концы фраз, будто засыпает на ходу. Переворачивается на бок и ложится ко мне спиной. – Я не… как это называется? Когда запоминаешь плохое.
– Злопамятная.
– Именно.
Перед уходом выключаю свет. Дождь барабанит по крыше, будто кто-то сыплет сверху монетки. Смотрю в окно в коридоре и вижу крыльцо, где мы сидели всего пару минут назад: пустые шезлонги, опрокинутые пивные бутылки, мокрый бетонный пол патио, потемневший от дождя. Я думаю о выражении «она на это не способна». Почему людям кажется, что они на что-то не способны? Будто есть некая невидимая грань, которую ни один нормальный человек переступить не может. Вот мне всегда казалось, что я способна на все. Если бы мне чего-то очень сильно захотелось, меня ничто бы не остановило.
Телефон в кармане снова жужжит.
Я стою на подъездной дорожке в дождевике и пытаюсь понять, как люди определяют, можно ли им садиться за руль или они слишком пьяны. Наверно, сам факт, что я задаюсь этим вопросом, уже содержит в себе ответ. Вдали завывает койот: плохая примета. До дома Натали ровно двенадцать минут, я так хорошо знаю местные дороги, что могла бы проехать по ним с завязанными глазами. Но смогу ли я проделать этот путь после двух бутылок пива и двух стаканов скотча или даже, пожалуй, трех бутылок пива и трех стаканов скотча, учитывая, что в нетрезвом виде я могу ошибиться в подсчетах?
Дождь резко перестает, и из леса у дома выскакивает группа подростков, ломясь через кусты.
– Эй! – кричу я. – Это частная собственность! – Жду, что они рассмеются мне в лицо или пошлют к черту, но они молчат, коротко переглядываются и рассыпаются в разные стороны: кто-то к дороге, а кто-то – в соседние дворы. Они бегут, сторонясь фонарей, и стараются держаться в темноте.
Слышу, как кого-то тошнит. Включаю на максимум фонарик на телефоне, подхожу к краю участка и вижу девушку в розовом бархатном мини-платье. Это Марина.
Она сидит на лужайке и смотрит на луну. Увидев меня, пытается спрятать желтую лужицу рвоты, присыпав ее листьями. Мокрые волосы толстыми нитями липнут к щекам; босые ноги запачканы грязью.
– Серьезно? – спрашиваю я.
– Мона? – Ее голос кажется и детским, и усталым. – Можно нам воды? – Она меняет позу, и ее платье задирается; я вижу ее трусы, белые с маленьким розовым бантиком на резинке. Я отвожу взгляд.
– Кому «нам»? – Тут я вижу, что из-за куста остролиста выглядывает другая девочка, брюнетка. Она встает, и я замечаю, что ее голубое мини-платье запачкано на животе чем-то темным: наверняка не кровью, а просто грязью или кетчупом, а может, даже водой, ведь шел сильный дождь. Она идет ко мне, хлюпая ногами по мокрой траве. Она тоже босая.
– Со мной все в порядке, – говорит она, предвосхищая мой вопрос. – Правда. – Она подходит так близко, что я чувствую ее запах: тревожный пот, вишневый спрей для тела и еще какой-то густой мускусный запах, как от дохлой кошки. Она тянется ко мне, берет меня за руку ледяными пальцами и прижимает мою ладонь к животу. Я закрываю глаза, готовясь коснуться теплой раны, но дотрагиваюсь лишь до холодной ткани платья, которая даже не порвана.