Вдали слышатся сирены.
– Что случилось? – я убираю руку.
– Расскажем, если пустишь нас в дом, – отвечает девочка. Проходит мимо и зовет за собой Марину.
Но та не встает.
– Я плохой человек? – спрашивает она, так и сидя на траве.
– Там заперто, – окликаю я девчонку. Та уже почти на крыльце. На самом деле дверь не заперта, но девочка верит мне и садится на ступеньку.
– Марина, – говорю я, – что ты натворила?
Красно-голубые огни омывают дворы в конце нашей улицы, заканчивающейся тупиком. Сирены совсем близко и будто доносятся сразу со всех сторон. Девочка подбегает к Марине и тащит ее за руку, заставляя встать.
– Нам нужно бежать, – говорит она, прикрывая рукой рот, будто думает, что так я ее не услышу. Потом поворачивается ко мне. – Не говори им, что нас видела. Пожалуйста.
Она наклоняется, подхватывает Марину под мышки, а в соседних домах загорается свет. Наша улица не из тех, где люди накрывают голову подушкой, услышав сирену скорой помощи в час ночи. Сосед выходит на лужайку с фонариком, и тут я все вижу. Платье девчонки в крови.
– Я вас даже не знаю.
Она хмурится, будто кто-то потянул за веревочку и все ее лицо стянулось к центру.
– Я думала, ты подруга Марины.
– Нет, – отвечаю я. – Мы просто вместе работаем.
Девочка качает головой и тащит Марину к темным зарослям, сверкая голыми пятками. Она кажется очень маленькой и хрупкой, и в этом главная опасность юных девочек. Они похожи на оленят, а на деле волки.
– Марина, – зову я, но Марина шепчет что-то девушке на ухо. Они жмутся друг к другу и скрываются во мраке. В голове мелькает мысль – не позвонить ли их родителям. Тут я вспоминаю о матери.
И решаю, что протрезвела достаточно и могу сесть за руль.
Конусообразные лучи фар освещают мне путь по узким улицам нашего городка. Некоторые улицы освещены фонарями, другие погружены в темноту. Опять начинается дождь; капли бьют по стеклу. Дождь всегда наводит меня на экзистенциальные мысли. Я задумываюсь о жизни, которую прожила, и о том, сколько еще мне осталось; рассуждаю, как несправедливо, что всю жизнь придется прожить в одной шкуре и быть собой, Моной из Нэшквиттена, что в тот самый миг, как я родилась, мне невольно пришлось взять на себя обязательство оставаться Моной до самой смерти.
Я перестала следить за дорогой и смотрю лишь на свое тусклое отражение в зеркале заднего вида. Глаза встречаются с глазами двойника, и в этот момент я чувствую, как машину заносит. Плотный ремень врезается в грудь, голова падает вперед, колеса теряют сцепление с дорогой. Я не вижу желтую полосу, но чувствую, что заехала за нее. Мне всегда казалось, что я встречу смерть спокойно, но сейчас оказывается, что я совсем не готова. Я кричу, будто крик может меня спасти.
Дождь ненадолго ослабевает. Я вижу, что передо мной. Я еду прямиком в белый штакетник. Выкручиваю руль вправо и возвращаюсь на свою полосу.
Я почти перестаю дышать. Воздух царапает глотку, как сухие крошки.
Когда мы с Натали учились в девятом классе, наш одноклассник въехал в кирпичную стену старого спортзала на «субару» своей матери. Он выжил, но остался прикованным к коляске, а поскольку в школе не было пандусов, друзьям приходилось по очереди заносить его наверх по ступенькам. Через несколько месяцев еще один парень попал в аварию на Перекрестке смерти на съезде с 5А и не пострадал, но погиб его лучший друг, сидевший рядом на переднем сиденье. Потом наступило лето. Девчонка, которую все считали пропащей, потому что она торговала оксикодоном, не вписалась в поворот на дороге, идущей вдоль берега, в районе Третьего утеса. Там не было заграждения, и она умерла на месте от удара. Пляж долго был закрыт, и все на это жаловались, потому что всем нравилось думать, будто мы тоже лишились чего-то важного. Помню, мы с Натали собирались на выпускной, она красила губы и тяжело вздохнула. Когда они уже перестанут умирать? – спросила она. Мы притворялись, что нам все это надоело, таким образом маскируя страх: думать об уже случившихся трагедиях было проще, чем бояться, что следующей жертвой можешь быть ты.
Я свернула направо на Гроув-стрит, держась за руль дрожащими руками, и проехала поворот, ведущий к дому родителей. Мать сама могла бы зайти к Лорелам, ей не надо было даже садиться за руль, но, естественно, она попросила меня. Заезжаю на их пустую дорожку, усыпанную белым ракушечником. Тот хрустит под колесами, как битое стекло. Открываю дверь, и в машину льется дождь, а я думаю, с какой стати продолжаю слушаться мать. Я вижу свое отражение в стеклянной двери, взбегая по ведущим к крыльцу бетонным плитам, и чувствую, будто мне снова четырнадцать; я бегу к лучшей подруге, чтобы скорее поделиться тайной, которую только она и поймет.