Когда я вошла в его кабинет, он возился с автоматической машиной для эспрессо, стоявшей на столе под его окном. Хотите кофе? – спросил он и указал на машину; я покачала головой, и он бросил аппарат с таким разъяренным видом, будто я нанесла ему личное оскорбление.
Итак, ваши работы, произнес он без предисловий, достал из лежавшей на столе синей папки мой рассказ и быстро его просмотрел. С ними все… нормально, наконец ответил он, и я тут же поняла, чем закончится этот разговор. Катастрофой.
Ваши рассказы… как бы это сказать…
Он откинулся в кресле и забросил ноги на стол; его подошвы оказались в паре дюймов от моего лица. На нем были кожаные кроссовки с узором из маленьких треугольничков на подошвах, и в эти маленькие треугольнички набилась грязь с сухими листьями. Я всматривалась в эту грязь, пытаясь убедить себя, что мне плевать на то, что он скажет, что бы это ни было.
Они поверхностны. Он развернулся в кресле и одновременно убрал ноги со стола.
Поверхностны? – повторила я.
Он кивнул и начал теребить свои брови, кустистые и похожие на проволочную мочалку.
Они не глубже лужи, сказал он.
Что это значит? – спросила я, хотя прекрасно знала, что он имел в виду.
Это значит, что я не верю.
Мне или рассказам?
Это одно и то же.
Неужели?
Он закрыл мою папку и поднял палец, будто я помешала ему говорить. Вам не хватает текстуры, сказал он, повернул голову и посмотрел в окно за своей спиной. И тут вы ее не найдете.
А что, если я не хочу искать текстуру?
Он расхохотался над моими словами. Он смеялся, я видела все его зубы. Мона, Мона, Мона, сказал он, отдышавшись. Я вас запомню.
Нет, не запомните, хотелось ответить мне.
После встречи с ним я пошла в библиотеку и села на старую скамейку в лобби. На спинке скамейки висела табличка с именем покойного попечителя. Я посмотрела в словаре значение слова «поверхностный» и прямо там, на этом самом месте в тот самый момент, решила, что хватит с меня писательства. Я думала, что мои рассказы – самая проникновенная часть меня, а они оказались не глубже лужи.
Потом я подошла к компьютерам общего пользования и отправила Натали письмо, потому что привыкла всем с ней делиться. В ожидании ответа посмотрела на ютубе несколько роликов с маленькими собачками, которых стригли пожилые женщины: когда мне было грустно, это меня успокаивало. Я ждала три, а может, четыре часа.
М,
Не обижайся, но тебе не кажется, что он может быть прав? И тебе пора повзрослеть? Думаю, он просто хотел помочь.
P. S. Я по-прежнему во всем тебя поддерживаю. И так будет всегда.
От ее слов мои ладони вспыхнули и зачесались, будто я дотронулась до ядовитого плюща. Я тут же отправила ей портфолио, которое неделю назад послала профессору, сопроводив его одной фразой:
Она не ответила. Она или не стала читать рассказы или нашла их столь бездарными, что решила притвориться, будто не видела этого письма. Я не стала ее расспрашивать, решив, что это все равно что интересоваться у партнера, считает ли он меня красивой, после того как у нас уже был секс. Дело сделано, зачем уточнять?
Я закрываю дневник, кладу в обувную коробку и задвигаю ее под кровать. Дождь барабанит по стеклу, как сотни ноготочков, и я решаю домой сегодня не возвращаться. Утром отправлю Лайле сообщение, как ни в чем не бывало поинтересуюсь ее самочувствием, добавлю, что давно так не напивалась. Может, куплю ей пончик.
Я спускаюсь вниз, ложусь на диван и быстро засыпаю, но сплю плохо, часто просыпаюсь и забываю, где нахожусь. Когда мы с Натали ночевали друг у друга, мы играли в игру: засыпая, шепотом рассказывали друг другу на ухо истории, а поутру спрашивали, что другой запомнил. Натали всегда рассказывала одну и ту же историю: в ней девочка хваталась за ветку стоявшего у дороги дерева и выпадала из кузова грузовика. Но я всякий раз засыпала и конца истории не слышала, а утром забывала спросить, в чем мораль: плохо слишком сильно чего-то хотеть? Или, наоборот, хорошо?
В какой-то момент ночью открывается входная дверь и в дом вплывает тень Натали. Мать говорила, что она приехала домой, но я редко запоминаю подробности наших разговоров. Натали развязывает шнурки; я лежу и стараюсь не дышать.
Она меня не замечает. В голове проносится
Утром открываю глаза; в доме тихо, солнечные лучи рвутся в комнату через окно, как острые зубы. У меня урчит в животе, и по шкале похмелья от «бодрячком» до «ходячий мертвец» я пока еще не зомби, но близко к тому. Захожу на кухню, решив взять домой какое- нибудь папино рагу, и принимаюсь рыться в морозилке, заставленной кастрюльками в фольге и пакетами с мороженым горошком. Тут кто-то сзади кашляет. На пороге стоит Натали и смотрит на меня: мол, серьезно? Я поворачиваюсь к ней и ударяюсь головой о дверцу открытого холодильника.