– Что ты делаешь? – спрашивает она.
– Рагу, – я показываю на холодильник. – Папа приготовил вам рагу.
Она проходит мимо меня и открывает банку с молотым кофе, которая стоит на столе.
– Ясно.
Я вдруг понимаю, что на мне все еще желтые брюки с белыми пятнами от пятновыводителя, которые я ношу на работе; они насквозь провоняли рыбой.
– Давно приехала? – Я оглядываюсь в поисках чего-то, что могло бы отбить запах – может, освежителя воздуха или даже антибактериального спрея для рук, – но ничего не нахожу.
– Пару дней назад. – Она указывает на кофейник. – Кофе будешь? Раньше ты не пила.
От кофе у меня сердце скачет.
– Буду.
Она насыпает дополнительные две ложки в пластиковый фильтр и расспрашивает, как у меня дела. Я отвечаю «да все по-старому», но губы вдруг пересыхают, и я начинаю говорить с грубым акцентом, как русский бандит в кино.
– Я тебе выезд заблокировала? – спрашивает Натали, поворачивается и смотрит в окно. – Я переставлю.
Я отвечаю, что все в порядке, но она настаивает. Видимо, не хочет находиться рядом со мной. Она так спешит выйти из кухни, что спотыкается о дорожку в коридоре.
Я ищу в телефоне ближайшую пончиковую, и тут телефон звонит. Это Лайла. Ухожу в глубину дома, где у Лорелов крыльцо с видом на океан. Идет дождь, я встаю под полосатый навес, который висит здесь с моего детства. Однажды я случайно подожгла его бенгальским огнем, и мать Натали рвала и метала. Не знаю, почему они его не поменяли. Справа он весь черный, в лохмотьях, как рваная покрышка.
Подношу телефон к уху и слышу тяжелое дыхание Лайлы.
– Похмелье замучило? – с усмешкой спрашиваю я, стараясь говорить веселым, легким и добродушным тоном, а потом она начинает выть, именно что выть: я прежде никогда не использовала это слово для описания плача взрослого человека. Она издает дрожащий пронзительный гнусавый вой, и я слышу, как она выдергивает из коробки салфетку и сморкается. – Тихо, тихо, – говорю я, словно успокаивая лошадь. – Мы вчера обе много выпили. Я не хотела…
– Извини, можно я скажу? – Она вдыхает и хлюпает носом. – Моя ученица умерла, я просто в шоке.
– О боже, – я сажусь в одно из кресел. – Что случилось?
– Это произошло на соседнем участке, Мона. Рабочие уехали на выходные, и подростки устроили вечеринку на стройке.
– Что? – В груди возникает вакуум. Легкие будто растворяются.
– Нам еще не сообщили, что случилось. Ее звали Люси… Я, кажется, тебе о ней рассказывала. Она хорошо рисовала.
Не помню, чтобы она рассказывала про девочку, которая хорошо рисовала.
В трубке раздается короткий сигнал.
– Черт, мне надо идти, звонят из школы. Дома увидимся.
Телефон в руке горит, как раскаленный камень с берега, когда я отодвигаю его от уха. Мне вдруг хочется швырнуть его через тонкий проволочный забор, отделяющий участок Лорелов от общественного пляжа, но я вижу тень на своей руке. Натали садится в кресло напротив.
– Все в порядке? – Она протягивает мне чашку, такую горячую, что можно обжечься, но я все равно беру ее и держу. – Я переставила машину.
– Отлично. Спасибо.
Она, прищурившись, смотрит на меня.
– У тебя такое лицо, будто ты изо всех сил пытаешься не паниковать.
– Неправда. – Пульс свербит в мочках ушей и кончиках пальцев, как электрические разряды, и в горле застрял комок, который я отчаянно пытаюсь протолкнуть подальше вниз, вниз. – Как мама? – спрашиваю я, нащупывая тему для разговора.
– Да так. – Натали пожимает плечами. – Болеет.
Чайка кричит над головой. Мы смотрим, как она парит под дождем, раскинув рваные крылья. От пронзительности этого момента меня мутит; прошлое и будущее словно испарились, всего, что было, и всего, что может случиться, больше не существует; есть только
– Расскажи, – говорит Натали.
– Что рассказать?
– О чем думаешь. – Она ставит чашку на подлокотник и поворачивается ко мне. – Я вижу тебя насквозь, Мо.
Откуда такая уверенность? – хочется сказать мне, но я не говорю. Чтобы заполнить тишину, отвечаю:
– Девочка умерла. Моя соседка ее знала, она работает в школе консультантом по поступлению в колледж.
– Черт. – Натали проводит короткими ногтями по нижней губе. Ее кутикулы побурели от засохшей крови, и я не без удовлетворения отмечаю, что, несмотря на все ее достижения, она по-прежнему дергает заусенцы. – Ты ее знала?
– Не то чтобы. Нет.
– А что случилось? Передоз? Авария?
– Вопрос на миллион долларов, – отвечаю я.
Натали подтягивает колени к груди и упирается в них подбородком.
– В этой чертовой дыре ничего не меняется, да?
Я чувствую желание возразить, как бывает, когда кто-то начинает критиковать твою семейную динамику.
– Я бы не назвала Нэшквиттен «дырой».
Она смеется.
– Ты в моей анкете написала «желаю выбраться из этой чертовой дыры».
– Не помню такого.
– Я не хотела тебя обидеть.
У нее в кармане жужжит телефон; она достает его, смотрит на экран и корчит гримасу. На берегу что-то порхает по песку и исчезает в высокой траве. Сперва решаю, что это маленькая птичка, может ржанка, но потом вижу металлический блеск в лучах бледного солнца и понимаю, что это всего лишь пакетик от чипсов.