– Прекрасно понимаю, – отвечаю я и потираю ей спину: она упала лицом в тарелку.
– Мне нехорошо, – бормочет она, – кажется, меня стошнит. – Тогда-то я вскакиваю с места, бросаюсь в коридор и начинаю искать сумку.
Воздух на улице свежий и чистый, как кипяченое белье. Я с таким усердием вдыхаю, что сперва не замечаю друга, который здесь живет; он стоит, привалившись к перилам крыльца, и смотрит вдаль, как жена, провожающая моряка в далекое плавание.
– Вечеринка наскучила? – спрашивает он.
– У меня мигрень.
– Ага. – Он окидывает меня взглядом и извлекает из кармана фляжку. Я делаю глоток, надеясь, что там виски, но в фляжке оказывается что-то горькое, с травяным вкусом. – Фернет, – поясняет он, когда я возвращаю ему флягу. – Напиток богов.
– Разумеется, – отвечаю я, и он смеется, будто я сказала что-то смешное. – А ты не знаешь, когда придет ваш друг-режиссер?
Друг поднимает голову и смотрит на меня.
– Какой режиссер?
– Не знаю. Один из ваших приятелей из колледжа, кажется.
Он как будто меня не слышит.
– Мы не заслужили такой прекрасный вечер. – Он снова опускает голову. – Но ты заслужила.
У меня вырывается смешок.
– Почему это я заслужила?
Он снова смотрит в небо и не отвечает, но медленно и беззвучно шевелит губами, как рыба. Я встаю напротив, пытаясь привлечь его внимание.
– Режиссер, – повторяю я. – Ты не знаешь режиссера? – Беру его за подбородок и аккуратно поворачиваю к себе его лицо.
– Это же мой дом, верно?
– Да.
– Если бы я пригласил режиссера, я бы, наверно, об этом знал? – Он шумно фыркает, как конь. – Я же специально уточнил в приглашении: никаких рандомов. Ненавижу пускать в свой дом незнакомцев.
И тут до меня доходит. Поэт всегда пытался меня мотивировать: присылал расписание групповых тренингов, каталоги местной школы искусств и новости общественного колледжа, но такое учудил впервые. Я отпускаю подбородок его друга.
– Кажется, меня обманули.
– Что? – Он хватается за щеки и раскрывает рот. – Нет! Это просто недопустимо.
– Рада, что ты так думаешь. – Беру телефон и пытаюсь найти нужную иконку на экране, перечеркнутом радужной трещиной, которая в последние дни расплылась пуще прежнего. – Как отсюда лучше уехать?
Через полтора часа Чарли заезжает за мной в полуночное кафе, где мы с хозяином вечеринки едим эклеры и пьем минералку со вкусом розмарина. Тот утверждает, что уже не под кайфом, но потом спрашивает, почему птицы на обоях порхают и «что за бред несет этот сумасшедший». (Этот сумасшедший – он сам, он говорит это сам себе.) Прежде чем сесть в машину, прошу его дойти до дома; он вприпрыжку бежит по тротуару и выкрикивает прозвище, которое мне придумал: Тигренок-Воин.
– Господи, кто это? – говорит Чарли, когда я сажусь на пассажирское сиденье.
– Самый приятный человек на этой вечеринке, хочешь верь, хочешь нет. – Чарли качает головой и выезжает на главную улицу, где в субботу вечером образовалась пробка. – Спасибо, что приехал меня забрать. Просто поезд…
– Знаю. – Он поднимает руку, не отрывая взгляд от тормозных огней автомобиля перед нами. – Знаю, Рэй.
Привалившись к окну, я засыпаю, а когда просыпаюсь, вокруг знакомые места. Чарли собирается свернуть на мою улицу, и тут я спрашиваю, можно ли остаться у него.
– Можешь отказаться, если это странно. Я просто не хочу ехать домой. – На самом деле, я уже не помню, когда в последний раз ночевала дома, а не у поэта. Морин, моя хозяйка, вечно хочет говорить о Люси. Когда ей приспичивает «поболтать», как она выражается, она стучит по полу ручкой швабры (то есть мне в потолок); это сигнал встретиться с ней на шаткой лестнице черного хода. Она ведь случайно упала, да? – спрашивает она всякий раз, как будто с прошлого раза у меня появился новый ответ, кроме «я не знаю». Люди, которых трагедия не затронула напрямую, почему-то всегда хотят быть к ней причастными. Но вы же были близки, сказала однажды Морин и протянула мне стаканчик бурбона. Я не знала, как отказаться. Ее дочь и сын спали в доме, а мы сели на лужайке в пляжные шезлонги. Ты должна понимать ее психологию, настаивала Морин. Я ничего не знаю, ответила я, потому что это была правда. Мы видим лишь нашу собственную интерпретацию, а какой человек на самом деле – не знаем.
– Ладно, – говорит он и проезжает поворот. – Можешь переночевать в комнате Люси, если хочешь.
Не пойму: то ли он просит меня об этом, то ли проверяет на слабо́.
– Уверен?
Он кивает, глядя на дорогу.
– Не хочу, чтобы она была последней, кто там спал.
С несчастного случая я старалась не подниматься на третий этаж дома Чарли. Мансарду с низким потолком раньше использовали для хранения вещей, но, когда Люси исполнилось четырнадцать, ей обустроили там отдельную комнату. Помню, когда родители ей только об этом сказали, она позвала меня и все там показала. Она прикрепила образцы краски ко всем стенам, кроме одной, где планировала нарисовать фреску. Кажется, она ее так и не дорисовала.
– Хочешь подняться наверх? – спрашивает Чарли. Мы стоим внизу лестницы. В туманном свете лампы в коридоре ступени кажутся крутыми и опасными.
– Когда ты сам туда в последний раз поднимался?