На выезде из Нэшквиттена встаем на железнодорожном переезде; дорогу преграждает шлагбаум. В городе два переезда, один в западной части, другой в восточной, на въезде в Уолден-Лэндинг. Я стараюсь всегда избегать переездов, но сказать об этом поэту невозможно, не рассказав все остальное, поэтому я молчу. Вцепляюсь ногтями в кожаное сиденье, а поезд приближается, белый свет передних фар слепит глаза. Звенит предупредительный сигнал, будто кто-то непрерывно бьет в треугольник. Гудок гудит как в трубе, сперва глухо, потом оглушительно громко. Визжат колеса. Я не замечаю, как зажмурилась, пока поэт не спрашивает, почему я закрыла глаза. Сиденья дрожат от вибрации мчащегося поезда; вагоны проносятся мимо один за другим.
Все затихает в один миг. Открываю глаза: шлагбаум поднимается, переезд пуст. Поэт включил лампу в салоне и смотрит на меня.
– Ты чего? – спрашивает он скорее раздраженно, чем встревоженно: вдруг из-за своего поведения я опозорю его на званом ужине, вдруг его друзья решат, что он выбирает странных женщин.
– Ничего. – Я выключаю лампу. – Укачало.
– Хочешь, поедем домой? – спрашивает он, и по голосу я понимаю, что он вовсе не собирается ехать домой.
– Не надо, – отвечаю я, – со мной все хорошо. – Прижимаюсь носом к окну, но на улице так темно, что я вижу лишь свое призрачное отражение. В голове каша; мы минуем переезд, подпрыгивая на рельсах, а я убеждаю себя, что ничего там не увижу, что ее тело не лежит там, ведь с тех пор прошло много лет.
Друзья поэта живут в Саут-Энде, районе Бостона, где я никогда не бывала, потому что однажды мне сказали, что там нет ничего, кроме булимичек на шпильках, гуляющих со своими той-пуделями. Поэт сворачивает на тенистую улицу, уставленную кирпичными особняками и фонарями, в которых горит настоящее пламя. Он паркуется, а я спрашиваю:
– Это дом твоего друга? – Его друг, чьего имени я не помню, в прошлом банкир, а сейчас промышляет хендпоук-татуировками на ярмарках.
– Вообще-то, это наш дом, – отвечает поэт, выходит из машины, обходит ее кругом и открывает мне дверь.
– Наш?
– Да, родители хотели иметь жилье в центре. – Говоря «в центре», он машет рукой, и я никак не пойму, значит ли это, что в центре жить уже не модно, или, наоборот, модно, или жилье в центре всегда актуально. – Он живет здесь временно, пока не определится с аспирантурой. – Я однажды встречалась с этим его другом в баре на полпути между Нэшквиттеном и Бостоном. Помню, он без умолку болтал, что шоу из серии «очумелые ручки» уже никому не интересны. – С тобой все в порядке? – спрашивает он, когда мы идем по кирпичной дорожке к крыльцу.
К счастью, отвечать не приходится: открывается железная дверь дома, и его друг выглядывает наружу, приставив ладонь козырьком ко лбу.
– Говорю же, я слышал голоса! – объявляет он. – Сначала решил, что у меня крыша поехала, что я сбрендил и не в хорошем смысле, понимаете, о чем я?
– Нет, не сбрендил, это всего лишь мы, – отвечает поэт, и я поднимаюсь за ним по крыльцу. Я уже собираюсь переступить порог, когда его друг хватает меня за плечо.
– Ты повидала всякое, я прав? – спрашивает он.
– Извини?
Он притягивает меня к себе, обнимает, целует в лоб. Уж не знаю, под чем он, но его руки дрожат, и ребра ходят ходуном.
– Травма тебе к лицу.
Званый ужин многолюден, элегантен и совершенно невыносим. Смысл инсайдерских шуток от меня ускользает, я не знаю имен и не понимаю отсылок. Моя соседка по столу – Элиза? Элла? Эзадора? – так сильно надушена, что вкус ее парфюма чувствуется на языке, мыльный и мускусный, как вода после мытья. Большой обеденный стол рассчитан на двенадцать человек, а нас шестнадцать. Мы сидим, притиснувшись друг к другу; крошки летят на соседские рукава, мы задеваем локтями соседские тарелки, а волосами – соседские плечи. Один из гостей говорит на португальском, хотя мы выяснили, что никто больше не знает португальский, только испанский; потом кто-то решает попрактиковаться в каталонском наречии, другие лезут с французским, и все это время я гадаю: то ли у меня инсульт, то ли действительно никто за столом по-английски не говорит. Я сижу почти посреди стола, в центре бури, и не раз за вечер боюсь упасть в обморок от жары, вина и оттого, что вокруг разговаривают все, кроме меня самой. Так проходит два часа; я уже ничего не хочу, хочу лишь вернуться домой. Но стоит отвести поэта в сторону, когда он идет за очередной бутылкой красного, как он сжимает мне плечо и произносит: скоро придет режиссер. Ты должна с ним познакомиться. Подумай, сколько дверей перед тобой откроются, если ты поговоришь с режиссером.
– Хочешь? – спрашивает моя надушенная соседка. Она пьяна и выкладывает дорожки кокаина прямо на грязной тарелке. Белый порошок впитывает растаявшее масло.
– Нет, спасибо.
– Вы двое, – она машет куда-то в сторону, вроде на камин, – я вас вообще не понимаю.
Я знаю, что она имеет в виду.
– Почему это?
Она обиженно, а может, растерянно вскидывает брови.
– Он такой… – она невнятно размахивает руками, – …а ты такая… – сжимает кулаки и бьет их друг о друга. – Понимаешь?