В нижнем левом углу экрана сегодняшнее число: 10 октября. Мысленно произношу эту дату, пытаюсь в нее поверить, твержу себе: ты здесь. Здесь и сейчас. Когда умерла мама, время накатывало и отступало, как прилив. Порой я обнаруживала себя в настоящем и уже в следующий миг воспоминания затягивали меня обратно, а я даже не замечала, что почва ушла из-под ног. Дело в том, что, когда стоишь посреди океана, понять направление прилива невозможно.
– Откуда у тебя эта фотография?
Поэт свернул изображение, догадавшись, что допустил оплошность, но не понимая почему.
– С фейсбука [18]. Тебя на ней отметили.
Я встаю, подхожу к шкафчику над раковиной и беру стакан. Я давно поняла, что физические объекты помогают: если что-то держать в руках, становится легче. Я приставляю стакан к холодильнику из нержавейки, и в него льется фильтрованная вода. Стекло холодеет в руке.
– С тобой все в порядке? – спрашивает поэт.
– Да. Секунду. – Выхожу через стеклянные двери на балкон: они как будто сами открываются. Гавань окутана мраком, фонари окрашивают воду в противный сероватый цвет скисшего молока. Вдали бряцают буйки, покачивающиеся на волнах, позвякивают пивные бутылки школоты, что по ночам забирается в лодки. Кто-то смеется. Мои майские воспоминания мутнеют, как перемешанные с песком штормовые волны. Хватаюсь за металлические балконные перила, и кажется, что те дрожат в моих пальцах, но я отпускаю руки и вижу, что мне показалось. Нащупываю телефон в кармане, ищу ее имя. Подношу телефон к уху и слушаю гудки.
Привет, это Люси. Я сейчас не могу ответить, оставьте сообщение, и я вам скоро перезвоню.
За спиной раздвигаются балконные двери.
– Кому звонишь? – натянуто спрашивает поэт: не знает, ревновать ему или тревожиться.
– Никому. – Соленый ветер обдувает лицо и прочищает пазухи. Я не повесила трубку. Пальцы разжимаются; телефон выпадает из рук и рассекает воздух как нечто куда тяжелее коробочки из проводов и металла. Слышу, как он с треском разбивается о тротуар, и чувствую руку поэта на своем плече; он перегибается через перила и смотрит вниз.
– Сдурела? – шипит он. – Могла бы в голову кому-то попасть!
– Выскользнул.
Он велит идти в квартиру. Я сажусь на мягкий серый диван, подтянув колени к груди, и жду, пока он сходит за телефоном. Он возвращается, качая головой.
– Тебе повезло, что никого не убила.
Он бросает телефон рядом со мной на диван. На экране красуется диагональный шрам. Я включаю телефон; пиксели вдоль трещины расплываются радугой.
– Ты должна рассказать, что с тобой творится, – произносит поэт спустя минутную паузу. Он садится напротив меня на кофейный столик и подпирает рукой подбородок.
– Ты знаешь, что случилось.
– Нет, – отвечает он. – От тебя я ничего не слышал. Ты не рассказывала. – Он с самого начала вел себя так, будто я была там, хотя меня там не было. Я находилась далеко, как и он.
Я озираюсь по сторонам, пытаясь найти другую тему для разговора.
– А о чем сценарий? – спрашиваю я.
Он упирается подбородком в сложенные кулаки и взглядом говорит: нет, ты так легко не отделаешься.
– Нет, правда, – настаиваю я. – Интересно же.
Он прищуривается, и я понимаю, что он взвешивает варианты. Он может попытаться вывести меня на долгий и тяжелый разговор (скорее всего, у него ничего не получится), а может уступить, и тогда вечер пройдет на легкой ноте и, вероятно, даже закончится сексом, если он правильно разыграет карты.
– Я видел только синопсис, – наконец произносит он, – но он великолепен.
Я удобнее устраиваюсь на диване, отмечаю, как подушки повторяют контуры моего позвоночника, щупаю мягкую обивку. Чувства возвращают меня к реальности.
– Можно мне бокал вина? – За эти несколько минут у меня пересохло во рту.
– Конечно, – отвечает он, встает, и я чувствую, как прошлое отступает, уходит в далекую даль, где и должны обитать воспоминания.
Наутро мы с Чарли встречаемся у него выпить кофе. С тех пор как я вернулась из Лос-Анджелеса, мы каждую субботу пьем кофе у него на крыльце. В первый раз он заманил меня обманом:
Впрочем, Чарли считает, что знает это лучше всех. Они с матерью подружились еще до рождения: появились на свет в один день с разницей в два часа, а их матери были лучшими подругами. Чарли называл себя и маму ирландскими близнецами, хотя это означает совсем другое [19]. Технически он мой крестный, хотя ни он, ни я больше не верим в Бога. Даже отец уже много лет не ходит в церковь.
Когда я заворачиваю на подъездную дорожку к дому, он ждет на крыльце. «Рэй-Бан!» – его объятия пахнут дымом и зубной пастой. После Люси он бросил пить, но жизнь без греха не жизнь, любит повторять он. Теперь, когда Бринн уехала, он больше не прячет сигареты. Мы садимся за металлический столик позади дома с видом на океан, и он распечатывает пачку «Парламента».