Он качает головой.
– Бринн туда ходила, – отвечает он, а я задумываюсь, понимает ли он, как это несправедливо. В старших классах я приходила к ним каждую неделю и сидела с Люси, чтобы Бринн могла работать, не отвлекаясь. Где тогда был Чарли, одному богу известно. Он упал в доках, сломал бедро, это я знала. Слышала, как родители шептались о нем вечером, решив, что я уже уснула: в нашем доме были такие тонкие стены, что, сидя в комнате, я слышала, как кто-то писает в туалете. Я отмечала слова, которые они часто повторяли:
Я никогда не слышала, чтобы взрослые (кроме полицейского, читавшего нам лекции о вреде наркотиков) упоминали, что в городе процветает подпольная торговля рецептурными препаратами. Все знали, что их можно купить у ребят в «Виллидж Маркет» или у Кассандры из прачечной самообслуживания, если сказать нужные слова. После маминой смерти я не раз об этом думала. Моя подруга Дженнифер принесла на похороны маленький пакетик; теперь я понимаю, что из всех жестов поддержки этот был самый заботливый. Но я побоялась принимать таблетки. Есть люди, которые исчезают, а потом возвращаются, как Чарли. А некоторые просто исчезают. И таких больше.
Однажды я прямо спросила маму, наркоман ли Чарли, и та буквально взорвалась: никогда не видела, чтобы она так сердилась. Думаешь, ты все знаешь? – кричала она. Я специально ограждала тебя от всего этого! Она так орала, что папе пришлось ее успокаивать. Твоя жизнь – мечта! – вопила она, а он держал ей руки за спиной. Я никогда ему не рассказывала, что нашла на следующий день. Пузырек от таблеток, спрятанный под носками в ящике маминого комода; срок годности вышел несколько лет назад, а на этикетке значилось имя Чарльза Андерсона.
– Пойдем, – он ставит ногу на первую ступеньку. – Бояться нечего.
На самом деле, нам обоим есть чего бояться. Но я все равно иду за ним наверх. – Нечего.
На площадке второго этажа он поднимает руку и тянет за веревку, привязанную к лестнице, ведущей на чердак. Раньше я никогда не видела, как опускали эту лестницу; она всегда была опущена. К моему удивлению, она выдвигается очень медленно.
В кармане жужжит телефон. Поэт пишет:
– Готов? – спрашиваю я Чарли.
– Как никогда.
Комната наверху чистая, голая и просторная; без одежды Люси на стуле и зеркале, без раскиданных по полу принадлежностей для рисования, без самой Люси она кажется огромной. В самом центре окошка под треугольной крышей видна луна, будто так и задумано; мягкий свет заливает лакированные деревянные полы. Здесь стало очень пусто и стерильно: Бринн убрала с полок книги, достала одежду из шкафа, заменила ярко-синие простыни Люси на белые. Комната была бы похожа на картинку из каталога, если бы не роспись на стене у кровати.
Стена разрисована всеми оттенками морской воды: глубокий сапфировый ночного океана, прозрачный зеленый приливных бассейнов, светлая бирюза солнечных волн. Цвета переходят друг в друга, как разводы на флорентийской мраморированной бумаге, которая так нравилась Люси; она купила целую упаковку этой бумаги на деньги, подаренные на конфирмацию. (Чарли и Бринн узнали об этом лишь через несколько недель, когда захотели положить эти деньги на сберегательный счет.)
Я подхожу к стене, и краска, местами наложенная так густо, что выступает, как горные вершины, будто затягивает меня вглубь картины. Я следую ее зову. Меркнет боковое зрение, я приближаюсь, и стена перед глазами расплывается, превращаясь в чистый текучий цвет. Скользкий, свободно льющийся, тающий. Синий с зеленым и примесью фиолетового, как жирная пленка на бульоне, бензиновая пленка на луже, блик на мыльном пузыре. Таяние – это процесс или результат? – размышляю я. Оттенки плывут перед глазами. Я боюсь смотреть вниз, на свое тело. Тела неподвижны; их контуры неизменны. Тела все портят, однажды сказала Люси. Наверно, она шутила, а может, я себя в этом убедила, чтобы саму себя успокоить. Когда она это сказала? Я столько не помню, а как бы мне хотелось запечатлеть все то, чему я была свидетелем, накрыть перевернутой банкой, как подопытный образец, который навсегда останется со мной.
25 мая. Я еще не ушла на работу. Я вышла из душа; звонит телефон, который я положила на ободок раковины, и я тянусь за ним мокрой рукой. На экране вспыхивает имя Люси. Она хочет, чтобы я ее забрала, она не помнит, приняла ли лекарство. Я не спрашиваю, почему она звонит мне, а не Чарли или Бринн.
Когда я заезжаю на школьную парковку, она уже ждет на тротуаре.