Он завозился с передним клапаном своего комбинезона, расстёгивая кнопки и стягивая его вниз, а она обвила ногами его шею, скрестив лодыжки за спиной. Она даже не смотрела на него, на то, как дрожит и кряхтит его сгорбленная фигура. Ей и не хотелось на это смотреть, это было слишком гадко: эта большая торчащая красно-фиолетовая штуковина, верхняя часть которой напоминала шлем, его кулак, сокращающийся в таких жутких судорогах – можно было подумать, будто он доит корову. В конце он издал удивительно мягкий хныкающий звук: похожий издают младенцы во сне. Её ноги всё ещё обвивались вокруг его шеи, и он наклонил голову вперёд, повернул вбок и припал ртом к мягкой прохладной жемчужно-серой плоти позади её колена. Так странно выглядела эта большая башка с подушкой сальных рыжих кудрей, просунувшаяся между её коленями, подобно отрубленной голове на блюде.
Он заговорил, но она его остановила.
– Брось! – яростно прошипела Лэтти, схватив его за ухо и сильно вывернув его. – Вот не начинай затирать тут мне про любовь. Ты меня не любишь, я тебя не люблю. Никто никого не любит. Ясно? Усёк?
Он что-то промямлил, пытаясь кивнуть, и она отпустила его ухо, которое вспыхнуло ярко-красным.
Она не могла сказать с уверенностью, куда подевалось вещество, которое он из себя выкачал, – как она предположила, оно пролилось на пол или разбрызгалось по лавке. В один из совместных вечеров она набрала каплю его на палец и из любопытства попробовала на вкус, самую чуточку, самым кончиком языка. Вкус оказался странным – словно кто-то размочил в молоке опилки и сдобрил щедрой щепоткой соли.
Только представь, как сгустки этой слизи, липкой и горячей, попадают внутрь тебя, а из них вылезают эти крошечные головастики и мчатся наперегонки друг за другом вверх по канальцам твоего тела!..
Она никогда никому не позволяла делать с собой такое, хотя пытались многие, включая Джимми Уолдрона – у Атертонов в прошлое Рождество. Он уже вырос, обучался на учителя или что-то в этом роде и занимался регби. Кажется, он забыл, как зажал её в туалете в тот день, в далёком детстве. Зато она не забыла. О да, она ничего не забыла! После того как он рухнул на пол в зимнем саду, когда она со всей силы двинула коленом ему в промежность, его пришлось забрать от Атертонов домой. Возможно, этот случай научит его не совать руки туда, куда не просят.
Фонси надел комбинезон, перебрался на другую лавку и теперь снова опёрся на локоть, глядя на неё с полоумной ухмылкой. Она задёрнула колени тяжёлой тканью юбки. Жаль, что она не сможет сообщить Белой Мыши, чем занималась её падчерица всего минуту назад. Может, в следующий раз стоит заставить Фонси разбрызгать его сок по всему подолу, а потом повесить платье обратно в шкаф и дать этой суке повод задуматься…
– Ты когда в школу-то вернёшься? – спросил Фонси, закуривая ещё одну сигарету.
– Да я и не собираюсь, – ответила Лэтти.
– Ого! А что так?
– А просто не собираюсь, вот и всё.
– Твоему бате будет что сказать по этому поводу.
– Ну что ж, «батя» мой пусть что хочет, то и говорит.
Четыре года она провела в пансионе в Южном Уэльсе, отвратительной помойке неподалёку от городка, название которого она так и не научилась правильно произносить, поскольку в нём имелось около двенадцати согласных и почти ни единой гласной. Никому, кроме Доминика, она не сказала, что не станет возвращаться после рождественских каникул, а о причине не рассказала даже ему. Дело было в том, что её исключили; однажды ночью надзирательница застукала её с парнем, горожанином, у задних ворот: она стояла, зажав в ладони его отросток (он напоминал ей резиновую ручку от велосипедного руля), а он – наполовину запустив разгорячённую лапу под её форменный сарафанчик.
Этот случай сошёл бы ей с рук, если бы не стал ещё одним, и притом самым серьёзным, в длинном списке её так называемых безнравственных поступков. Ей не понравился разговор с мисс Хайфорд-Хили, директрисой, но это была небольшая цена за дар свободы, который так внезапно свалился прямо на неё. Хаха-Хихи, как все называли мисс Хайфорд-Хили, написала отцу, что его дочери не разрешат вернуться после рождественских каникул. Однако Лэтти удалось перехватить письмо – сколько дней она провела, затаившись на лестничной площадке, продрогшая до костей в ночной рубашке, наблюдая через перила, не несут ли почту! – и теперь часами, как казалось, ворочалась в постели без сна, каждую ночь гадая, что именно сказать отцу, когда настанет время возвращаться к учёбе и придётся признаться, что её выставили за ворота. Вот ведь забавная штука: когда у неё так много всего на уме, такая банальная вещь, как исключение из школы, столь сильно отягощает её мысли. Порой очень сложно бывает объяснить своё собственное поведение, что правда, то правда.
