– Эти двое не разговаривали друг с другом много лет. Любой другой гордился бы священным саном своего сына. Но не папа. – Она опять вгляделась в туман. – Полагаю, он утратил веру в ходе всех этих жестоких сражений – он ведь участвовал и в восстании 1916 года, и в войне за независимость, а затем и в гражданской войне. Должно быть, видел там такое, что и в страшном сне не приснится. «Я буду молиться, чтобы ты обрёл покой», – таковы были последние слова Тома, обращённые к отцу перед тем, как он ушёл в семинарию.
Она отошла от Страффорда к краю каменного выступа.
– Папе потребовалось много времени, чтобы смириться с тем фактом, что кто-то воспротивился его воле и ему сошло это с рук. – Её нос покраснел от холода, а глаза заслезились – а может, у неё на щеках и были слёзы? Во всяком случае, она не выглядела плаксивой дамочкой. – Впрочем, полагаю, вам всё это чуждо – борьба за свободу и всё такое прочее? Вы же явно не католик.
– Протестанты участвовали во всех упомянутых вами войнах, – возразил Страффорд, – и немало из них сражалось на стороне националистов.
– Да, ваш народ тоже пострадал – и не получил за это должной благодарности. Я это прекрасно знаю. Все мы пострадали. Иногда я задаюсь вопросом, стоило ли оно того – стоила ли так называемая независимость хотя бы одной жизни. – Внезапно, к его удивлению, Розмари улыбнулась, впервые с тех пор, как он сюда приехал. – Надо вам сказать, – продолжала она, – когда сюда ни с того ни с сего заявились вы, вот это был сюрприз так сюрприз. Не возражаете, если я спрошу, почему вы стали полицейским? В конце концов, большинство людей, завербованных в Гарду, когда создавались органы правопорядка, были из бывших боевиков – из людей, которые убивали ваших людей.
Где-то вдали на мгновение разошлись тучи, и солнечный луч пронзил туман, словно прожектор, но вскоре погас. На подходе был ещё более сильный снегопад, он это чувствовал.
– Возможно, я, как и ваш брат, ощущал, что должен встать на чью-то сторону, совершить рывок к свободе.
Он услышал собственные слова и понял, что это неправда. Но почему же он тогда решил надеть полицейскую форму? Он не знал. Когда-то, должно быть, знал, но если и знал, то забыл. Иногда он думал, что ему следует бросить работу в полиции и попробовать что-нибудь другое – только вот что? Страффорд никогда не испытывал желания иметь какую-то определённую профессию, пока ему отчего-то не пришла в голову идея «влиться в ряды Гарды», как он приучился выражать это понятие. Отец поначалу был удивлён, затем озадачен, затем рассердился, хотя, конечно, не высказал ничего вслух.
– К свободе? – повторила Розмари Лоулесс, ухватившись за это слово. – Том не был свободен. О да, он играл роль священника нового образца, ездил повсюду и встречался с людьми, гостил у них дома – Баллигласс, конечно, был его любимым пристанищем, – выезжал на псовую охоту и всё такое прочее. Но это не было его истинным лицом. Он хотел, чтобы люди думали о нем именно так, тогда как он всё это время был другим.
– Понимаю.
Она снова напустилась на него:
– Что, правда? – почти прорычала она. – Понимаете?! Очень сомневаюсь, что вы действительно что-то понимаете.
– Нет-нет, – признал он, – уверен, что вы правы. Я не слишком разбираюсь в людях и в причинах человеческих поступков. Что не очень хорошо для детектива.
Он улыбнулся, но она не обратила на это внимания. Они развернулись и пошли обратно тем же путём. Тропа была настолько узкой, что местами приходилось идти гуськом. По дороге внизу проехал грузовик для перевозки скота, судя по всему, тот самый, подумал Страффорд, который вчера подъехал к нему сзади и насмешливо посигналил.
– У него были секреты, – сказала Розмари Лоулесс. – Это было видно по тому, как он иногда менялся в лице. Когда я смотрела на него, то видела двух человек: священника, которого знали все, отца Тома, душу компании, а затем ещё одного человека, который прятался там, за его взглядом.
– Думаете, он был недоволен жизнью?
– Думаю, он испытывал мучения. – Она была бесстрастна, тусклый взгляд её серых глаз был устремлён прямо перед собой. – Я уже говорила, что ему никогда не следовало становиться священником. Но как только он вступил в сан – обратной дороги уже не было. Вряд ли перед отъездом он полностью осознавал, что приговаривает сам себя к пожизненному заключению. Тогда он думал лишь о том, чтобы любыми средствами уйти от папы.
Она споткнулась об отвалившийся кусок скалы, и он положил руку ей под локоть, чтобы поддержать. Она выпрямилась и тут же отстранилась от его прикосновения.
– Вы пытались отговорить его от принятия сана? – спросил он.
– Я? – усмехнулась она. – Да кто бы меня вообще послушал? В любом случае, я была мала, у меня не было права голоса в доме. Всякий раз, когда я о чём-то заговаривала, папа изображал свою фирменную улыбку, немного изгибал уголок рта – всего-то одно движение, но, боже мой, как много оно говорило о том, что он обо мне думает!
