– А то бы он что, мисс Лоулесс? Чего бы он не сделал?
– А то бы он позволил бедному Тому спать по ночам вместо того, чтобы заставлять его волноваться и терзаться.
Её голос зазвучал отрешённо и мечтательно.
На мгновение они замолчали, как будто в воздухе пронеслось что-то мрачное.
– Вы ни словом не обмолвились о своей матери.
– Разве?
Она принялась раскачиваться взад-вперёд на стуле. Движение было крошечное, почти незаметное, и происходило, возможно, в такт метроному её сердца.
– Мамина воля не имела никакого значения, по крайней мере, в том, что касалось отношений Тома и отца. «Я всего лишь предмет мебели», – сказала она мне однажды, я это помню. Она стояла вон там, как раз там, где сейчас вы. Смотрела в окно. Всё было не так, как сегодня, стояло лето, светило солнце. Я сидела за этим столом и делала уроки. Учила историю. Мне всегда хорошо давалась история… Мама вела себя так тихо, и я забыла, что она стоит здесь, позади меня, а потом вдруг сказала это – почти равнодушно, как будто беседовала о погоде: «Я всего лишь предмет мебели».
Страффорд посмотрел на нее сверху вниз. Он чувствовал: произошло нечто такое, что он пропустил. Оно было как-то связано со священником и его отцом. Она знала об этом, но даже не подозревала, что обладает этим знанием. Загнала всё куда-то вглубь.
– А она ещё с нами, да? – спросил он. – Она же ещё жива, ваша мать?
– Да, – глухо ответила Розмари Лоулесс.
Долгое время она ничего больше не говорила, затем по всему её телу, от плеч до скрещённых лодыжек, пробежало нечто вроде озноба.
– Что мне делать? – проговорила она с небывалой ранее настойчивостью и живостью в голосе. – Что мне теперь делать? Меня выставят за дверь – появится новый священник, и мне придется покинуть дом. Куда мне идти?
– Что ж, – сказал инспектор, – может быть, вы поживёте с матерью? Знаете ведь, как говорят о родительском доме: что бы ни случилось и что бы вы ни сделали, когда вы туда придёте, вас непременно примут.
Внезапно женщина пронзительно рассмеялась, раздув ноздри и обнажив белые зубы.
– О да, – воскликнула она, – о да, там, где сейчас мама, меня только и ждут. Она в сумасшедшем доме в Эннискорти. Уж тамошние-то двери открыты для каждого!
Развив максимальную скорость, на которую рискнул, Страффорд проехал через город и выехал на дорогу в Баллигласс. Пульс у него участился, ладони, вцепившиеся в руль, вспотели. Был у него один кошмарный сон, повторяющийся с ужасающей частотой: о том, как он оказался в полной темноте в чём-то вроде аквариума, но наполненного не водой, а какой-то густой, вязкой жидкостью. Чтобы выбраться из этого резервуара, приходилось карабкаться по стенке, скрипя пальцами рук и ног по стеклу, а потом оставалось только перевалиться через край и ползти в темноте по гладкому, покрытому слизью полу…
Снег шёл обильно, падал большими рыхлыми хлопьями размером с причастные облатки, скапливался льдистыми комьями по краям лобового стекла, по которому со стоном елозили дворники. Теперь морозный туман стал гуще, так что приходилось прижиматься лицом к лобовому стеклу, щуриться и моргать, чуть ли не упираясь подбородком в руль.
Взглянув на часы на приборной панели, он с удивлением отметил, что на них всего лишь чуть больше одиннадцати. С момента его прибытия в Баллигласс время стало другой средой: двигалось не плавно, а рывками, то ускоряясь, то замедляясь, словно под водой. Страффорд как будто попал на какой-то иной план бытия, на другую планету, где не работают никакие из привычных житейских правил.
Он подумал, не телефонировать ли Хэкетту, попросить, чтобы его отстранили от этого дела – дела, в котором он так беспомощно барахтается и в слизи которого запросто может захлебнуться.
Смерть священника поначалу показалась просто очередным преступлением, очень похожим на любое другое, разве что более жестоким, чем большинство других. Вскоре он понял, насколько ошибочным было его первое впечатление. Все построения вставали с ног на голову, шатались и разваливались на куски. Он снова оказался по шею в аквариуме, и каждый раз, когда ему удавалось выбраться и плюхнуться на пол, чьи-то невидимые руки подхватывали его и швыряли обратно.
Наконец он подъехал к «Снопу ячменя». Вошёл в бар. Заведение пустовало и имело необъяснимо неухоженный вид, который всегда имеют бары в это время дня. Необходимо было позвонить Хэкетту и спросить его совета. Хэкетт поможет ему, наставит на путь истинный – путь, который он рискует утратить.
Встреча с Розмари Лоулесс потрясла Страффорда, хотя он и сам не совсем понимал причину этого потрясения. В этом холодном каменном доме, а затем на холодном склоне холма он почувствовал прикосновение чего-то нового для себя, чего-то неосязаемого, но всё же живо присутствующего где-то рядом, как ледяной туман. Неужели он наконец-то столкнулся со злом? Он никогда не верил во зло как в некую самостоятельную сущность – зла не существует, всегда утверждал он, есть только злые дела. Неужели он ошибался?
