Они уже были почти у дома, спускаясь по последнему участку склона, и земля под ногами представляла собой предательскую смесь грязи, льда и скользкого гравия. Страффорд наблюдал за фигурой в чёрном, идущей впереди. Она оказалась в ловушке, как и её брат, только ему досталась более просторная клетка.
Розмари Лоулесс стала шарить по карманам своего огромного пальто в поисках ключей.
– Это было пальто Тома, – сказала она, – его лучшее воскресное пальто. Кто-то мог бы взять его себе, и это вполне могла бы быть я. Оно до сих пор пахнет сигаретами «Черчманс», которые он курил. Он шутил, что, вероятно, мог бы заставить их заплатить ему за рекламу: «„Черчманс“ для церковника». – Они были на пороге, и тут она внезапно обернулась к детективу, взирая на него горящими глазами. – Так вы собираетесь рассказать мне, что с ним случилось? Собираетесь проявить ко мне хотя бы столь малую долю уважения?
Он пощадил её, избавив от наиболее жутких подробностей – скорее из трусости, чем из сострадания. Страффорд так и не смог найти в себе силы рассказать ей, что́ сделали с её братом, пока тот лежал в предсмертной агонии. Да и какой был смысл сообщать ей эту деталь? При удачном раскладе она никогда об этом не услышит – ни одна газета в стране не осмелится напечатать столь шокирующие факты.
Хватило и того, что он ей всё же поведал. Говоря, он стоял у коксовой печи на кухне, похлопывая шляпой по бедру, а она сидела на стуле с прямой спинкой, скрестив лодыжки и сжав пальцы в замок на коленях. Плечи её вздымались, а сама она плакала без слёз, изредка издавая резкие, сухие всхлипы.
– Но кто мог убить его вот так, пронзив ножом? – тихо причитала она, глядя на него снизу вверх в каком-то отчаянном изумлении. – Он же за всю жизнь и мухи не обидел…
Она закрыла глаза, и он увидел узоры крошечных синих прожилок на набрякших, тонких, как бумага, веках.
– Я же ему говорила, – горько сказала она, – я же предупреждала его, чтобы он не входил в этот дом, не путался с этими людьми и не пытался притворяться, будто он один из них. Над ним же только посмеивались за спиной. Полковник Осборн постоянно всем рассказывал, как он позволил Тому держать свою лошадь у себя в конюшне, создавая впечатление, что не берёт с него платы, тогда как на самом деле Том платил ему за эту привилегию бешеные деньги. Уж в этом-то они мастера, эти протестанты: помыкают нами как хотят и делают вид, будто оказывают нам огромное одолжение, а затем прикарманивают наши денежки, не сказав ни словечка благодарности… – Она прервала свой монолог, и её лицо вернуло себе немного былой краски. – Простите, – сказала она, – но ведь это правда.
Страффорд ничего не сказал. Он не чувствовал обиды. У обеих сторон конфликта в этой неспокойной стране имелись свои причины для ожесточения.
На подоконник опустилась малиновка-красногрудка и сидела, наклонив голову, как бы подслушивая их разговор. Вчера он тоже где-то видел малиновку. Для них был самый сезон. Рождество. Святочные поленья. Венки из остролиста. Одиночество.
– Вы чувствовали, что у вашего брата есть секреты, – сказал инспектор мягким и нарочито рассеянным тоном, поскольку Розмари Лоулесс была столь же пуглива, как и птичка на подоконнике. – Известно ли вам, какого рода они могли быть?
Она покачала головой, поджав губы:
– Он со мной не разговаривал. То есть когда-то разговаривал, ещё в молодости. Он боялся папу – мы оба его боялись – и иногда что-то говорил по этому поводу.
– Что же он говорил? Какого рода вещи?
– Да так… иногда говорил, что не может заснуть из-за мыслей о папе.
– Ваш отец его избивал?
– Нет! – воскликнула она. – Ни разу и пальцем его не тронул. Как и меня. Он никогда не проявлял подобную жестокость. Только…
– Только что? – спросил он.
– Ему не обязательно было нас бить. Достаточно было посмотреть на нас, вот и всё. – Она сменила позу и заговорила снова – в той же степени про себя, сколь и обращаясь к собеседнику: – Видите ли, они были очень близки друг с другом. Это забавно. Томми боялся папу, и всё же… и всё же был привязан к нему. Между ними существовала связь, которая исключала других людей, особенно меня. Они были как… даже не знаю. Как фокусник и его ассистент.
Малиновка упорхнула. Мимо окна то и дело проносились хлопья снега, покачиваясь при падении.
«Снег падает рассеянно», – рассеянно подумал Страффорд.
– Это вы и имели в виду, когда сказали, что он испытывал мучения? – спросил он. Она подняла глаза, нахмурившись.
– Что? Какие ещё «мучения»?
– Ранее вы сказали, что ваш брат испытывал мучения. Вы использовали именно это слово.
– Правда? – Она опустила глаза на свои руки, сжимающие колени. Костяшки пальцев побелели. – Разве не все в этом мире в той или иной степени испытывают мучения? Мой отец тоже, должно быть, мучился, а то бы он не…
Она осеклась, всё ещё не поднимая глаз.
Страффорд подождал, а затем спросил:
