Особняк архиепископа стоял в самом конце серпантина всё более узких улочек, который завершался топкой грунтовкой с травянистой гривой посередине. Страффорд неоднократно терял направление, и ему несколько раз приходилось останавливаться, чтобы спросить дорогу: один раз у паба и два раза у фермерского дома – как выяснилось, к большой забаве фермера и фермерской жены, в обоих случаях это был один и тот же фермерской дом. Резиденция, когда он наконец до неё добрался, встретила его неприступным фасадом. Она стояла на мрачном мысу, с которого открывался вид на море. Это был приземистый коттедж с облицованными диким камнем стенами, глухими окнами и узкой входной дверью, напомнившей Страффорду гроб. Пришлось выйти, чтобы открыть чугунные ворота, ведущие на короткую, засыпанную гравием подъездную дорожку. Слева от него по заснеженному склону рассыпалось стадо овец. На другой стороне, спускаясь к морю крутыми скальными уступами, изгибался к северу берег, вскоре растворяющийся в призрачном морском тумане.
Под навесом рядом с домом был припаркован огромный черный «ситроен» – на этот раз у Страффорда мелькнула мысль о катафалке. Окна машины были оснащены тканевыми жалюзи с бахромой, которые можно было опустить, дабы обеспечить право архиепископа на тайну личной жизни. Лобовое стекло казалось настолько толстым, что Страффорд задумался, не может ли оно быть пуленепробиваемым. Возможно, эта мысль не являлась такой уж нелепой, размышлял инспектор, учитывая недавнее кощунственное убийство отца Тома Лоулесса.
Дверь открыл невысокий пожилой мужчина неопределённо-церковного вида со слезящимися глазами и сплетением лопнувших вен на верхней части каждой скулы. На нём был длинный чёрный трубчатый фартук, завязка которого дважды обматывалась вокруг талии и схватывалась спереди двойным узлом. Страффорд назвался, мужчина кивнул и ничего не сказал, только взял пальто и шляпу и жестом пригласил его войти. Повёл гостя по тёмному коридору, в конце которого открыл ещё одну дверь, ведущую в невзрачную комнату, где горел огонь в угольном камине. По обе стороны от камина стояли два одинаковых кожаных кресла с пуговицами, а между ними помещался небольшой квадратный столик с резными витыми ножками. Над каминной полкой висела в рамке репродукция картины в телесно-розовых и кремово-белых тонах: картина изображала невероятно благообразного Иисуса Христа с шелковистой бородкой; Иисус лениво наклонил голову и указывал двумя негнущимися пальцами на своё обнажённое, обильно кровоточащее, окаймлённое пламенем сердце. Выражение лица Спасителя было одновременно скорбным и укоризненным, Он как бы говорил: «Видите, что вы со Мной сделали?» Отец Страффорда прозвал этот портрет, репродукции которого вывешивались в каждой второй из католических гостиных Ирландии, «бородатой женщиной».
– Его преосвященство скоро выйдет, – сказал человечек и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.
Инспектор посмотрел на свинцовое море и небо в тучах, похожих на взвихрённую меловую пыль. В небе кружили и пикировали чайки – расплывчатые галочки, похожие на оторвавшиеся клочья облаков.
Дверь за его спиной открылась, и вошёл архиепископ. Он потирал руки, и на мгновение Страффорду совершенно некстати вспомнилось, как он впервые увидел Сильвию Осборн, когда она вошла на кухню в Баллигласс-хаусе, проделывая то же движение.
– Добрый день, инспектор. Как хорошо, что вы нашли в себе силы прибыть в такую немилосердную погоду.
– Добрый день, ваша светлость.
Архиепископ оказался худощавым, подтянутым человеком со впалыми щеками и оттопыренными ушами. У него были тонкие губы и толстый мясистый нос, слишком крупный по сравнению с остальными чертами лица. Глаза у него были маленькие и настороженные, веки – несколько опухшие и дряблые. Облачён архиепископ был в длиннополую сутану с широким шёлковым поясом, обёрнутым вокруг живота, а на макушке его длинной узкой головы красовалась малиновая шёлковая ермолка. «На сцену выходит ещё один актёр, – мрачно подумал Страффорд, – впрочем, этот будет знать свою роль до последнего апарта». Мужчина протянул Страффорду для поцелуя свой архиепископский перстень, но, видя, что инспектор не собирается выполнять этот ритуал, изменил угол наклона руки и указал им на одно из кресел, как будто именно это и имел в виду с самого начала. «Вкрадчивый» – так охарактеризовал его Хэкетт. О да, очень вкрадчивый – и внушающий оторопь этой вкрадчивостью.
– Садитесь, инспектор, прошу вас. Могу я предложить вам стакан хереса? – Он коснулся кнопки звонка возле камина. – Погодка, однако, и правда суровая! Я приехал сюда лишь ради кратковременной передышки от работы, и теперь очень сожалею об этом. Это летняя резиденция, и здесь нет никакой защиты от сквозняков и ледяных порывов ветра, дующего с моря.
Они сели, лицом друг к другу. Страффорд заметил носки малиновых бархатных туфель архиепископа, выглядывающие из-под подола его сутаны.
– Да, – согласился Страффорд, – здесь определённо холодно.
Архиепископ оглядел его с ледяной улыбкой.
