Скорость звукоизвлечения была ограничена только подвижностью пальцев и рук нашего музыканта. Причем левая рука играла звукоряд снизу вверх (слева направо), а в это время правая увлеченно летела сверху вниз, как с горы. Наконец две руки встретились, взяв малую секунду[5] си-до. Юлиан снова нажал на педаль «сустейн» и замер. Далее он начал без особой системы брать в среднем регистре две ноты, скажем так, на первую долю, а на вторую – долго колотил по клавишам пианино всей рукой от кисти до локтя, нисколько не смущаясь, что нажимает не только на беленькие, но и на черненькие. Разогнав произведение до темпа presto[6], Юлиан вдруг заиграл трель соль-ля, и, когда я настроил себя на ля-мажор, до-мажор, ну в конце концов на ля-минор, Бортников обрушил лавину звуков в тональности третьей степени родства. Я был сражен… Финальная точка в произведении – закрытие крышки пианино.
Я был растерян… Я не так представлял снежного зайчика, но, с другой стороны, у каждого художника свое видение. Бортников молчал, я собирался с мыслями. Экспрессия и сумасшедший взгляд явно оказали воздействие на единственного слушателя. Нужно сознаться, что авангард я так же не понимал, как и музыку Юлиана, а у Юлиана еще и экспрессия. Всякие апологеты атональной музыки, типа Шомберга, не увлекали меня и не рождали желания переслушать «произведение». Слов, чтобы затоптать Юлиана с налета, я не находил. Попробуй докажи, что музыка не может быть такой… Это все дело вкуса. Я молчал, молчал и руководитель проекта, старший научный сотрудник Юлиан Александрович Бортников.
– Ну, – то ли спросил, то ли пригвоздил меня исполнитель.
– А можно я промолчу?
– Нет, мил-человек, ты не отвертишься, – ухмыльнулся Юлиан.
– Размазать вас по стенке у меня не получится. Спасибо за науку.
Мы сидели у закрытого пианино, но каждый в своих мыслях.
– Вячеслав, я попытался обратить тебя в свою религию. Твоя музыка… Ну, знаешь, тексты твоих песен…
– Я понимаю, – перебил я. – Не дотягивают до Пастернака.
– Смею заметить, и до Анны Ахматовой тоже. Но в твоей музыке что-то есть, и я хотел бы в этом разобраться. Вот скажи, ты бы мог мне показать одно произведение из вашего рока, которое сконцентрировало бы в себе всю палитру этой музыки?
– Я должен подумать…
На следующий день я притащил пластинку «Deep Purple» и сказал Юлиану Александровичу, что композиция «Child of time» с этого диска, как мне кажется, сконцентрировала все лучшее, что есть в рок-музыке.
– Только одна песня? – уточнил Бортников, ставя диск на вертушку.
– Только одна.
И мы погрузились в волшебную композицию «пурпурных».
– Это сногсшибательно. Ты знаешь, тут я услышал и интонации прелюдий Баха, и какой-то сумасшедший диапазон вокалиста, а что творил гитарист в инструментальном проигрыше… Кстати, как их всех зовут?
– Клавишник Джон Лорд, между прочим, у него консерваторское образование.
– И это чувствуется.
– Певец – Ян Гиллан, а гитарист, который в соло играет лезгинку, – Ричи Блэкмор.
– Поздравляю, ты слушаешь хорошую музыку…
А вскоре я ушел из ВНИИ стандартизации и с песнями, и плясками начал колесить по стране. Девчонки из ВНИИСа мне иногда звонили, и я был в курсе, кто женился, кто родил, но со временем эти звонки становились все реже. Однажды меня пригласили на какой-то юбилей института, и я туда поехал. Оказывается, все знали, что я свое распределение отработал во ВНИИСе. Было приятно и чуточку грустно. Все сильно изменились, и приходилось быть неискренним. Мужиков знакомых обнаружить не удалось, все куда-то ушли на повышение…
А недавно, случайно, во дворе дома своей родственницы Зинаиды Дмитриевны я нарвался на Бортникова. Мы узнали друг друга, и беседа потекла, как будто мы только что закрыли крышку пианино.
– Поднимемся ко мне, – предложил Юлиан.
– А удобно? – спросил я.
– Конечно, удобно. Тем более надо помянуть Лорда. Он только что ушел из жизни.
– Ты запомнил Лорда? – неожиданно перейдя на «ты» спросил я. – Да, он был хорош в «Deep Purple»…
– Еще бы… Я вообще часто вспоминаю нашу конференцию по стандартизации с музицированием.
– Ты удивишься, я тоже…
– Ну что, за Лорда? По чашечке чая? Подожди, я поставлю «Child of time».
– За нашу жизнь, за наше время.
Однажды моя хорошая подружка Аня, которая обладала всеми чертами привлекательной, да что там привлекательной – красивой женщины, сказала фразу, застрявшую в моей голове:
– Мой папа советовал, что если мне надо вывести мужика из состояния равновесия, то я должна надолго остановить свой взгляд на ширинке этого самого мужика. Как правило, говорил папа, этот взгляд достигает своей цели. Я пробовала… – Ну?
– Баранки гну… Формула действует.
Я иногда возвращаюсь к высказыванию своей подруги и чаще всего прихожу к мысли, что ее папа был прав. Видно, успехи фаллической составляющей являются для нас, мужиков, в значительной степени определяющими. И часто мы усердно трудимся над созданием образа то плейбоя, то ходока, то Казановы… И разрушение этого имиджа оборачивается для мужчины порой большими проблемами при идентификации собственного Я.
