Второй герой нашего отдела был Юлиан Александрович Бортников. Он был строен, если не сказать худ. Со спортом, судя по всему, он не дружил и поэтому был антиподом Панкратова. Про таких часто говорят «а еще шляпу надел», и он таки ее носил, как и зонт-трость, который на улице завершал его интеллигентский образ. На работе он был без шляпы, и приличные залысины опять же оттеняли кудри Панкратова.
Юлиан Александрович закончил Московский авиационно-технологический институт и учился в одной группе с нашими великими хоккеистами братьями Майоровыми. Я был в то время страстным болельщиком, и Бортников меня часто угощал историями, не предназначенными для широкого круга. Так вот: Панкратов и Бортников постоянно пикировались… Причем темами их споров могли быть весьма разнообразные проблемы – от доктрин А. Даллеса до разгона бульдозерами выставки художников-модернистов. Я, как правило, занимал позицию Ю. Бортникова, такую, знаете, гнилую пораженческую платформу. Думаю, что наши спорщики любили друг друга и их постоянные подколы были не чем иным, как гимнастикой для ума.
– Юлиан, – начинал задираться Вадим, – вчера читал вашего хваленого Пастернака. Не зря его фамилия переводится как «хрен»… Полная туфта.
– Как ты смеешь так говорить о великом советском, даже русском поэте! – моментально заводился Бортников. – Как можно говорить так о человеке, написавшем:
И старший научный сотрудник Ю. А. Бортников декламировал наизусть стихи Бориса Пастернака. Панкратов, довольный, что Юлиан клюнул на его наживку, слушал с нескрываемым удовольствием. Когда Юлиан Александрович закончил, Вадим встал и, взъерошив волосы, дал ответку:
– Вы, Вадим Сергеевич, занижаете планку, заигрывая с плебсом.
– А плебеи – тоже люди, вот что я вам скажу, – подливал масла в огонь Панкратов. – А еще я хотел спросить – откуда вы знаете стихотворение, не опубликованное в печати?
– Это не ваше дело.
– Вы сядете за публичное чтение запрещенной литературы.
– А вы сядете за то, что ее слушали и не донесли…
– Кто сказал, что не донесу? Сейчас напишу заявку на местную командировку и пойду доносить.
На самом интересном месте входил начальник, и спектакль прерывался.
И я нашел общий язык с Юлианом Бортниковым, и мы часто обсуждали с ним не только хоккейно-футбольные проблемы – всякие искусствоведческие темы тоже не проходили мимо нашего внимания.
И вот однажды коллега Юлиан Бортников, узнав, что я играю в группе на гитаре, похвастался, что он тоже музицирует на рояле.
– Играете на рояле что? – спросил я.
– Как тебе сказать? Наверное, свои впечатления. Знаешь, в конце девятнадцатого века во Франции появился в живописи стиль, названый импрессионизмом…
– Ну?..
– Вот и я играю свои впечатления. Если тебе больше нравится, называй это импровизацией.
– И как это у вас происходит? Вы представляете высоту звуков, слышите аккорд, который прозвучит? Есть ли в вашей музыке какая-то ритмическая структура?
Бортников был старше и на служебной лестнице стоял выше меня, занимая должность начальника отдела. Кроме того, он был начитанным парнем, и просто так на смех его поднимать мне не хотелось. Да я и не уверен, что получилось бы…
– Нет, – ответил Юлиан. – Я не знаю, что произойдет со мной и с моей музыкой в следующий миг…
– И что, у вас есть слушатели?
– Да, я часто играю для своих друзей. Ты не смейся, ты послушай, может, тебе это понравится, – убеждал меня Юлиан Александрович.
И вскоре случай представился. Юлиан, как руководитель проекта, и я, как молодой специалист, участвовали в какой-то выставке под патронажем Госстандарта. И подвернулось пианино.
– Ну что, «маэстро»? Готовы ли вы обратить в свою веру Фому Неверующего, – спросил я Юлиана Александровича.
– Что ж… Давайте тему, – усмехаясь, сказал руководитель проекта, открывая крышку пианино.
– Снежный зайчик, – брякнул я.
– Солнечный?
– Солнечный… Солнечного каждый сыграет… Снежного хочим!
– Снежного так снежного, – молвил импровизатор, он же музыкант-импрессионист.
Юлиан начал разминать кисти рук, несколько напоминая пародийного музыканта. А я сразу же мысленно стал собирать материал для разгромной передовицы в газете «Правда» о тлетворном влиянии худших образчиков западной псевдокультуры, о ревизионизме в музыке и прочем, и прочем…
Наконец Юлиан поднял руки и брякнул по клавишам со всей дури аккорд, сопровождая его нажатием ногой на педаль пианино, которая дает звучать взятым музыкантом нотам бесконечно долго. В аккорде звучали все интервалы, которые не рекомендует классическая гармония, если только не надо передать тревогу, заложенную в произведении. Секунды и кварты, интервалы в музыке, заключенные в аккорд Юлиана, прекратились, как только пианист отпустил педаль. Насладившись и одновременно вдохновившись первыми звуками, музыкант бросил свои руки в виртуозный пассаж…
