Но именно Важин больше всего интересовал его. Трудно сказать — почему. Может быть, потому, что они стали противниками, а скорее всего, потому, что были такие разные. Важин внешне очень привлекателен, элегантен, даже блестящ… Сам-то Петр Иванович мешковат, в те редкие минуты, когда смотрел в зеркало, видел желтое худое лицо с печальными морщинами у рта. Важин, когда хотел, мог быть обаятелен, завоевывал сердца и начальства и подчиненных… его же, он это знал, называли «сухарем», «кремнем». Важин легко шагал вверх по служебной лестнице… он застрял старшим прорабом и если назначался на должность повыше, то обязательно с приставкой «и. о.», что означало: в любой момент его снова могут вернуть на прорабство. Наконец, Важин нравился женщинам… От него же, Самотаскина, ушла любимая жена…
Петр Иванович не отвечал на письма. Потом они перестали приходить. Он отметил это с озлобленным удовлетворением. Все так складывалось, что чем больше эта самая капризная особа Судьба преподносила ему неприятности, тем было легче. Наоборот, всякие там просветы, которые иногда появлялись в его жизни, только подчеркивали его неудачу. Месяц назад снова пришло письмо, очень короткое, Нина прощалась с ним, вроде уезжала очень далеко. Он помнит письмо:
«Петр Иванович, вы не ответили на мои письма. Понимаю, это значит, не следовало сейчас писать, но нужно попрощаться. Я теперь буду очень далеко от вас. Всего вам хорошего, прощайте.
Машина остановилась у его дома.
— За мной утром не заезжайте, — сухо сказал Петр Иванович.
Ночь. Бродят тени по квартире, бродит лунный свет. Коридор, на вешалке одинокий плащ; кухня, полки на стене в ряд, на столе посредине коробка спичек; комната, он лежит на диване, глаза открыты… Бродят тени по квартире, бродит лунный свет.
Я иду не спеша, разглядываю прохожих, витрины. Времени много, явиться к моему начальству Мирону Владимировичу должен точно в 17.30. Если прийти раньше, Мирон Владимирович многозначительно скажет: «Спешим, все спешим! А известна ли тебе, Кусачкин, пословица: «Поспешишь — людей насмешишь»? Если прийти попозже, то мой начальник начнет выговаривать. Ну, а если явиться совершенно точно, минута в минуту? Что тогда? Все равно получу замечание. Мирон Владимирович, насмешливо улыбаясь, заметит: «Ты что, за дверью стоял, точность демонстрируешь?»
В 17.30 собираются на пятиминутку все кураторы. Мы подробно рассказываем Мирону Владимировичу, что делается на объектах. Он все записывает в разные блокноты. Для чего? А вот позвонит Начальство:
«Мирон Владимирович, там управляющий трестом № 27 заедается. Как на его объектах? Нельзя ли… Ну, сам понимаешь».
Мирон Владимирович не долго думая берет блокнотик с надписью «№ 27» — и в телефонную трубку:
«В тресте № 27 на объекте 137 деталь № 54 установлена криво, а деталь № 55 — косо».
«Это ты, Мирон, за прошлый год сведения даешь?» — спрашивает Начальство.
«Никак нет! — С Начальством Мирон Владимирович всегда бодро разговаривает. — Докладываю по состоянию сорок пять минут назад».
«Хорошо, Мирон!» И едет Начальство на совещание. Сидит, молчит. Но как только управляющий трестом № 27 начинает «заедаться», то есть о чертежах спрашивать, которые еще не выпущены, или оборудование просить, которое еще не поступило, начальство сразу вспоминает деталь № 54, деталь № 55.
На каждой пятиминутке Мирон Владимирович ставит меня в пример:
— Вот смотрите, орлы, — назидательно говорит он. — Вот видите, Кусачкин сидит. Видите?
— Видим, — отвечает за всех Поляков.
— Нет, вы посмотрите на него повнимательнее… Видите, вроде ничего интересного? Так?
— Так, — подтверждает Поляков. — Ничего интересного. — И с особым удовлетворением добавляет: — Так себе, деревня!
— Но-но! — останавливает его Мирон Владимирович. — Не лезь поперед батька в пекло. Значит, простенький себе человек. Пришел к нам и говорит: ноги у меня здоровые, передаю, мол, их в ваше распоряжение. А я что ему? — Мирон Владимирович тут обычно незачиненной стороной карандаша чешет лысину.
— Вы говорите, что не ноги вам нужны, а ум, голова.
— Правильно, Поляков! Так я и сказал. И подумал: лезут к нам всякие, наплачешься с ними. И вдруг орел оказался. Как что — прямо в главк к начальнику прет.
Наверное, вы, уважаемый, когда прочтете эти записки, спросите себя: а что же Кусачкин в это время делает? Скромно сидит и ест глазами начальство или, наоборот, головой крутит, торжествующе на всех поглядывает? Нет, уважаемый, пишу письмо.
В первый раз Мирон Владимирович прервал свою речь и строго спросил:
— Ты что пишешь, Кусачкин?
Я встал и громко так:
— Ход совещания, Мирон Владимирович, пишу.
