Самым главным аргументом был факт, что эти люди, впрочем, также, как и я, очутились в палате N 8. Они, безусловно, были людьми глубоко знающими своё дело, искренними, и хотели только, чтобы их публично выслушали и, если они не правы, публично же им аргументированно возразили. Так я окончательно прозрел.
После того, как я отдал делу всю свою жизнь, и, испив, наконец, чашу познания, должна была бы наступить депрессия, псих. Я подозреваю, что доктор на это и рассчитывал. А я будто бы заново родился. Как будто сбросил с себя тяжкий груз. Стало легко, как после хорошей бани. Стал глядеть на всё другими глазами. Перебрал всю свою жизнь и понял, что есьмь великий грешник, на совести которого жизни людские, хоть и не со злым умыслом принесенные в жертву Великому Страху во имя самого Великого Мифа в истории человечества.
Когда вернулся домой, всё надеялся в глубине души, что можно ещё что-то исправить. Особо, когда Никиту сняли с работы. Но потом убедился, что прав был Валентин Валентинович — нет и не может быть
В 73-м отправил в ЦК, лично Генсеку свой партийный билет с письменным заявлением о том, что выхожу из партии. Отказался от всех благ старого большевика. Колька мой всё подначивал меня, что я де всю жизнь гнал шайбу не в те ворота, сукин сын. Где ему понять, что это для меня значило? Видишь ли, лишил паскудника возможности перейти на работу в Совавтотранс, чтобы ездить на международных линиях.
Мне всё кажется, что он и такие, как он, ничтоже сумняшеся разносят в щепки всю страну. Тянут по своим норам, отдают все богатства страны в сыром виде за рубеж, потому что разучились и не хотят вспоминать, как нужно работат. Потому что я и такие, как я, развратили их дурными посулами, сказав — всё ваше прежде, чем они дозрели, чтобы понять, осознать себя ответственными за это «наше». Очерствели, разучились сочувствовать. Разве смогут понять они несчастного Петра Васильевича, моего сопалатника, который попав под горячую руку Никите так воспринял его пьяную шутку, что свихнулся?
— Что за Пётр Васильевич?
— А-а… Ответственный был за свиноводство в минсельхозе.
Сказывали, что на довольно людном собрании, будучи, мягко говоря, «на взводе», Никита, не стесняясь присутствия женщин, пообещал Петру Васильевичу оторвать яйца за промахи в деле снижения себестоимости килограмма мяса при откорме свиней, и отправить самого на откорм к Ярославу Чижу. А Пётр Васильевич, человек прямолинейный, каким и я был в молодости, серьёзно воспринял высочайшую шутку. Стал собирать кирпичи по соседним стройкам. Собирался стоить себе каменный дом, как Наф-Наф в детской сказке о трёх поросятах. Отзывался только на эту кличку. Особо ночью боялся. Иногда просыпался и плакал, как ребёнок — просил не отдавать его Ярославу Чижу.
Вот видишь, Алёша, прошла моя жизнь. Да что там моя Жизнь! Считай, промелькнула жизнь двух поколений. Сделались ли люди лучше? Что они приобрели и что потеряли? На поверку вышло — вот доживаю последние часы, брошенный детьми, не понятый ими, в старой татарской сакле, в далеке от родной деревни. Я не сетую. Ведь я сам сослал своих братьев и отца на север. Погибли они там в голодном 33-м году. Все. Но делал я это, одержимый великой целью. И то, что я говорил людям — в то верил сам и готов был сам отдать свою жизнь за идею. Сейчас не то. Смотрю, слушаю. Играют в игру. Не верят в то, что говорят и пишут. Да и говорят-то не сами, а то, что кто-то напишет. И им не верят… Ложь и фарисейство… Стоило ли за это отдавать свою жизнь, здоровье, имение? Ответь мне, Алёша…
— Стоило, Мефодий. Один мой старый знакомый, учёный человек, говорил, что сие есть результат грандиозного эксперимента, отрицательный, правда, но результат. А значит человечество должно сделать вывод, что в будущее нужно идти другим путём.
— Дорого нам обошелся этот эксперимент…
— Что ж, Мефодий, исторический опыт всегда стоил человечеству большой крови. Иначе и быть не может. Забудут люди приобретенный опыт, доставшийся легко. А так — помнить будут века. Даже тысячелетия. Если выживут, конечно.
— А что, Алёшенька, и такое может быть?
