Лопатин говорил, что чуть ли не сам Никита собственноручно начертал на профессорском меморандуме, что такие писания могут выходить только из-под пера сумасшедших или врагов.
Так профессор очутился в палате N 8.
Был в нашей палате ещё один чокнутый. Скульптор. Тихий такой. Всё рисовал. Доктор, правда, регулярно забирал его рисунки, якобы для передачи их в художественный совет. Я подозреваю, что он их коллекционировал.
Этот скульптор был один из тех, которые украшали города и веси нашей страны памятниками и монументами вождей. Говорят, конкурировал с самим Томским. Я-то не разбирался в этом деле, да спасибо Валентину Валентиновичу Измайлову, тоже моему сопалатнику, историку, кое как просветился. О нём я тебе потом тоже расскажу.
Так вот, этот скульптор в один прекрасный день привёз на худсовет в какой-то областной центр модель памятника вождю и основателю. Памятник ему был заказан и получил он под заказ положенный аванс. Сдёргивает скульптор с модели простынку и… взорам членов худсовета предстаёт обнаженная статуя с выкрученными гипертрофированными членами с громадной головой в шишках и желваках, с вывернутыми ноздрями и губами, выпученными безумными глазами, оттопыренными ушами и диким оскалом. Тем не менее, чей портрет долженствовала изображать скульптура, не вызывало никаких сомнений.
Так скульптор попал в нашу палату.
Рисунки же, которые делал по памяти скульптор, были разные варианты памятника. Валентин Валентинович говорил, что скульптор мог бы конкурировать с каким-то известным западным художником. Забыл я его фамилию. Называл он его. И стиль какой-то, в роде, как по-французски называется…
— Сюрреализм. Сальватор Дали.
— Верно, Алёша. Именно так. Чему ты улыбаешься?
— Видел я работы твоего художника.
— Где?
— Подсмотрел. Считай, что подсмотрел. Этот несчастный всю жизнь себя «давил» Делал то, чему противилась его душа художника. В конце концов он так возненавидел того, благодаря которому он должен был лгать даже самому себе, что свихнулся. И все его чувства к этому человеку выплеснулись в его последней работе.
— Алёша, ты повторил почти точь — в — точь то, что сказал Валентин Валентинович.
— Выходит, я тоже ненормальный. И моё место в палате N 8.
— Я, Алёша, в конце концов пришел к выводу, что именно там человек может сказать то, что думает и чувствует, не опасаясь последствий.
Вот, к примеру, Валентин Валентинович. Он работал в Институте Истории партии при ЦК. Специалист по истории права. Думаю, что был он не просто научным сотрудником, коль назначили его в специальную комиссию по реабилитации партийных кадров высшего звена, репрессированных во время культа личности. Как настоящий учёный, он интересовался не столько конкретными делами, сколько причинами, позволившими появиться таким делам. И вот к какому выводу он пришел. Всё, чему мы стали с тобой свидетелями, произошло из-за перерождения псевдодемократической боевой организации, сумевшей успешно бороться с другими политическими партиями за власть в самую обыкновенную организацию абсолютистского толка со сложной системой иерархии типа мафии. Правда, власть и возможности, которыми стали обладать те, кто очутился на верхушке пирамиды руководства партией, практически обладают абсолютной властью и никому не подконтрольны. Они осуществляют полный контроль над госаппаратом и экономикой, духовной жизнью и средствами массовой информации. Отсутствие какой-либо оппозиции, инакомыслия и привели к катострофе.
Валентин Валентинович написал памятную записку лично Никите, в которой предлагал перво наперво вернуть власть институту советов депутатов, уничтожить монополию на средства массовой информации, оставив ограниченный государственный контроль за их деятельностью. В общем, позволить гражданам реально пользоваться правами, оговоренными нашей Конституцией.
Так попал Валентин Валентинович в диспансер. Однако он был очень спокоен. Считал, что прав, но просто ни власть, ни общество ещё не созрели для того, чтобы осознать положение вещей. Ведь властители наверху могут стать точно такими же жертвами, как и их товарищи в самом низу. Постепенное осознание массами лицемерия и фарисейства всей системы приведёт неизбежно к глубокой апатии, депрессии и эррозии всего общества, государственной и партийной машины.
Понимаешь, Алёша, окончательно убедился я в правоте этих людей не потому, что до конца разобрался в их аргументах, хотя объясняли они всё в очень доступной форме. Я не считал себя вправе оценить их по достоинству, потому что не являюсь специалистом. Знания, что получил на высших курсах армейских политработников и в вечернем университете марксизма-ленинизма, сводились к безапеляционному толкованию трудов классиков так, как этого требовала программа. Упаси Бог отступить от утверждённой наверху трактовки!
