Алёша с удивлением и восхищением смотрел то на Докию, то на бабушку Софию, с трудом осознавая, что в их жилах течет кровь пророка Иеремии и Александра Великого, Иоанна Предтечи и одного из руководителей секты ессеев Ешуа из Галилеи. Позже, став членами одной из первых христианских общин, после разгрома римлянами восстания иудеев под руководством Бар-Кохбы, потомки великих жриц любви и плодородия переселились сначала в Элладу, а затем, перевалив через Балканы, осели в чудной долине в предгорьях Карпат на небольшом полянском хуторе. Так было положено начало роду прикарпатских Сычих.
Иногда Докия обращалась к старухе с вопросом:
— Правильно я говорю, бабцю?
— Усэ вирно, онученько, усэ так. — отвечала бабка София.
Когда история дошла до колена бабки Софии, она хитро улыбнулась, её глаза прояснились и помолодели.
— Лэсыку, дытынко, а скажы, твого батька Матвием звалы?
— Так, — ответил Алёша.
— А звалы його так на честь дида Матвия Иванова.
— Правильно, бабуся.
— Я знаю, що правильно. Значить ты той Олексий Иванов. Його нащадок.
И Алёша услышал из уст бабушки Софии историю двух солдат николаевской армии, прослуживших вместе около десятка лет.
В 1847 году в Киеве царские жандармы арестовали большую группу студентов и служащих киевского университета имени Святого Владимира, и предъявили им обвинение в принадлежности к тайной антиправительственной организации Кирилла и Мефодия. Среди арестованых был и студент 3-го курса философского факультета Григорий Лещинский. Суд приговорил Григория Лещинского к определению в полк солдатом, также, как и украинского поэта и художника Тараса Шевченко.
Григорий попал в М-ский пехотный полк. Тяжело пришлось бы Григорию, не попади он под начало бывшего кантониста младшего унтер-офицера Матвея Иванова. Горе было солдатам, бывшим студентам, попадавшим под начало полуграмотных унтеров, которые с особым рвением и жестокостью измывались над ними. Не таков был Матвей Иванов. Григорий сразу оценил в нём скрытый внутренний интеллект, жажду знаний и человечность, тщательно скрываемую за внешней строгостью. Солдаты любили его. Обер-офицеры жаловали доверием и, может быть, даже особой приязнью за его высокое профессиональное мастерство и, вместе с тем, тонкое умение в условиях рабской жестокой дисциплины николаевской армии оставаться независимым. Как бы там ни было, Григорий сразу оценил это, и вскоре они стали близкими друзьями.
С началом Крымской войны полк принимал непосредственное участие в боевых действиях на бастионах Севастополя. Тут-то и сказалась высокая боевая выучка солдат в роте, где служили унтер-офицер Иванов и Григорий Лещинский. В роте были наименьшие потери, а её успехи во время вылазок и при отбитии приступов неприятеля вскоре стали предметом восхищенных пересудов во всём Севастополе.
И унтер-офицер Иванов, и солдат Григорий Лещинский пережили героическую оборону Севастополя, были отмечены наградами, и вскоре уволены от армии — первый по ранению, с почётом и пенсией, второй — помилован с возвращением всех прав.
Жизнь Григория Лещинского сложилась в дальнейшем так, что разочаровавшись в методах и средствах, коими его бывшие товарищи пытались пробудить свой народ к действию, ещё не созревший и не способный понять устремлений его передовой части, покинул пределы Российской Империи и уехал за океан, в Северо-Американские Соединённые Штаты… В то время там было много русских, живших крупными колониями, особенно на западном побережье.
Григорий быстро освоился на новом месте, занялся общественной деятельностью, много писал и печатался в местных газетах, был даже избран судьёй.
Когда началась война между Северными и Южными штатами, Григорий как старый солдат записался в армию генерала Гранта, и вскоре командовал батальоном северян. Наука и опыт, почерпнутый у Матвея Иванова, пригодились.
Во время Гражданской войны Григория и повстречала Жозефина Сыч, мать бабки Софии, которая добралась до Нового Света в поисках отца для своей будущей дочери. Любовь их была искрометна и коротка, впрочем, как и у всего рода Сычих. Уже на самом исходе войны, ведя в атаку свой батальон, Григорий Лещинский был тяжело ранен и скончался на руках Жозефины. Перед смертью он при свидетелях завещал всё своё имущество маркетанке Жозефине Сычёвой.
Среди вещей Григория Жозефина нашла пачку бумаг, вернее рукописей. Она забрала эти рукописи как память об отце своей будущей дочери, и немедля отправилась в Европу, в Прикарпатье. Уже дома, разбирая бумаги Григория, Жозефина наткнулась на небольшой рассказ об унтер-офицере Матвее Иванове. На первом листе стояло посвящение:
«Моему другу и командиру с любовью и признательностью за солдатскую науку».
Ниже стояла приписка:
«Непременно отыскать Матвея или его родственников в России. Может быть кто-либо из независимых издателей напечатает сей небольшой рассказ в Києве или в Одессе об их замечательном соотечественнике. Будущие граждане России должны знать, чьими стараниями держалась в самих низах героическая оборона Севастополя в кампании 1854–1855 годов.»
