Сейчас, с высоты времени, я смог оценить педагогическое умение и такт бедной Елизаветы Петровны, поставленой мною невольно в весьма затруднительное положение. Она не растерялась, и в наступившей звенящей тишине сказала: «это очень интересная гипотеза, Скажи, Алёша, где ты познакомился с ней?» — «Я сам так думаю». — «Но скандинавов во всех документах называли варягами, норманами, наконец, викингами». - заметила Елизавета Петровна. — «Да, это так, — продолжал я свою мысль, — но, во-первых, Черное море называли Русским морем ещё до того, как Киевская Русь укрепилась, как мощное государство в поднепровье, во-вторых, ведь немцы не называли себя немцами, но дойч — их настоящее имя, так они называют сами себя, хотя для окружающих народов они — немцы, германцы. Возможно, приплывая на своих лодьях в Константинополь со стороны моря, варяги на вопрос: «Кто вы?» — отвечали: — «Мы — русы!» Потому и море, по которому они плыли, стали называть греки русским. Отсюда — названия государственных образований». — «Что ж, мысль очень интересная. Должна тебе признаться, что в исторической науке пока нет твёрдого мнения и веских доказательств в пользу какой-либо гипотезы. И та, с которой мы с вами знакомимся — одна из них. Как только учёным удастся приблизиться к истине, весьма возможно, что нынешние взгляды будут пересмотрены. А пока мы будем с вами считать, что было именно так». - закончила Елизавета Петровна.
Эта деликатная дипломатия была принята мной после того, как я узнал о «страшных» проблемах, которые возникли в связи с моим появлением в школе. Этому происшествию было посвящено заседание педсовета, которое вынесло весьма интересное решение — проверять мои знания по всем предметам не путём вопросов — ответов на уроках, а путём поручения мне делать «научные» сообщения по материалам, которые мне будут предлагаться.
Хоть я был меньше своих одноклассников, меня охотно принимали в игры на школьном дворе, любили и уважали даже переростки-второгодники, так как львиную часть времени после занятий я проводил во дворе, участвуя в играх, не просиживал штанов над учебниками ради хороших отметок.
Однако вскоре я и тут понял, что мне не следует касаться мяча, так как играя в футбол, я невольно забивал все голы, а потому «перешел» в судьи, старательно следя за своими эмоциями..
После ещё одного инциндента, связанного с историей, я больше никогда не задавал вопросов преподавателям ни в третьем, ни в старших классах, чтобы не ставить их в затруднительное положение.
А вопрос, возбудивший моё любопытство, был связан с толкованием, так называемого, трёхсотлетнего татаромонгольского ига. Я никак не мог понять, почему это иго так долго длилось, и что это было за иго, если в русских городах татарских гарнизонов не было (за исключением баскаков — сборщиков дани), а до ханской столицы Сарая, что на Волге, нужно было добираться месяцы.
Позже я понял, что мои учителя сначала боялись, как бы своими вопросами я невольно не подорвал их учительский авторитет, эксплуатируя свои выдающиеся способности для развенчания старших. К счастью, это понял и я, стал воздерживаться от публичных выступлений, быстро нашёл понимание преподавателей, обрёл их любовь и даже уважение.
От экзаменов меня, как правило, освобождали за полной ненадобностью таковых.
Летом я часто с отцом бывал на пригородном аэродроме, знал все самолёты, их устройство. Иногда отец брал меня в полёт, когда сам садился за штурвал, чтобы не забыть своей первой военной профессии. Летели мы обычно на самолёте У-2 или разведчике Р-5. Внизу проплывали городские кварталы, заполненные снующими людьми, автомобилями и трамваями. Сверху, с высоты птичьего полёта, я легко узнавал знакомые улицы, здания. Вдруг перед глазами разворачивалась величественная панорама Днепра, с его стариками, многочисленными островами, желто-белыми пляжами Труханова острова, покрытыми сыпью купальщиков. Самолёт медленно разворачивался над Дарницей, и вдоль Цепного моста шел к золотой россыпи куполов Киево-Печерской Лавры и Выдубицкого монастыря, утопавших в густой зелени высокого правого берега. Справа оставались величественные строения Михайловского Златоверхого собора, стройная, как невеста в подвенечном наряде, Андреевская церковь в золоте и лазури своих барочных медальонов и гирлянд. На террасе Владимирской горки молча с крестом в руке, обнажив голову, бронзовый князь Владимир. И вновь в кипении свежей зелени открывались улицы, площади, скверы, чугунные фонтаны с мордами львов и бородатыми масками Зевса, изрыгающими прозрачные струи воды в обширные ванны, памятники, соборы, кирхи, костёлы, синагоги и среди них — жемчужина девятисотлетней Софии Ярослава Мудрого.
Самолёт мягко касался колёсами зелёной площадки аэродрома сразу за белой буквой «Т», и, легко подпрыгивая на кочках, катился к дальней стоянке. Я был счастлив, что у меня такой папа, что его все любят и уважают. Потом папа уходил с командирами, а я оставался у самолёта, внимательно следя за работой механиков, осматривавших мотор, рулевые тяги, приборы и шасси крылатой машины.
