Она поняла, что со мной нужно говорить, как со взрослым, и приводить аргументы, доступные пониманию взрослого человека. Я объяснил, что деньги, попавшие в её кошелёк, не украдены. Я тогда уже понимал, что если «где прибудет, то где-то убудет». Это всё, что утеряно во всём городе. — «А можешь ты всё это вернуть владельцам?»- спросила мама. — «Могу, — ответил я, — Но только я верну то, что не украдено. Ворам я не хочу возвращать». — «А можешь ты вернуть тем, у кого украдено?»- «Сегодня нет. Не хватит сил. Я устал. Постараюсь завтра.».
В тот же миг три четверти денег исчезли. Мать долго в изумлении смотрела на меня.
Так впервые я узнал, что не все люди видят, чувствуют, умеют одинаково. И так, как вижу и умею я — не видит и не умеет абсолютное большинство людей, что мои способности совершенно аномальны с точки зрения большинства людей.
Я не помню, как я уснул, потому что чувствовал себя ужасно усталым.
После этого случая мать никогда не напоминала мне о наших экспериментах, а я старался их больше не демонстрировать. Мама обращалась со мной, как со взрослым, ненавязчиво объясняя многое из того, чего я ещё не знал и не понимал. Я никогда не болел, потому что не хотел болеть.
Читать я научился в пять лет. Кажется, это случилось вскоре после памятного посещения цирка на Николаевской. Научился сам и сразу. Как только понял несложную систему изображения речи, мысли на бумаге, стал запоем читать. То есть, действительно запоем, потому что уже на второй день мне достаточно было одного брошенного взгляда на страничку с текстом, как я уже знал его смысл.
Увидев меня в окружении книжек, заранее запасенных отцом, мать сказала, что теперь я уже большой и завтра она начнёт мне читать по одной сказке за вечер. До этого мне читали совсем детские коротенькие сказки-картинки для маленьких, которые не вызывали во мне интереса, и такая инертность беспокоила маму. Тут я слукавил и поинтересовался — «Почему только по одной?»- «Чтобы ты мог хорошо разобраться в смысле сказки и не устал.»- «Но я их уже все прочитал,»- ответил я. — «Ты же ещё не умеешь читать, мой мальчик,»- сказала мать. — «Я уже научился.»- «Когда?»- «Вчера1»- «И ты говоришь, что всё это уже прочитал?»- «Конечно!» Кажется мать не на шутку расстроилась и уронила на пол старинную фарфоровую чашку, оставшуюся в память от дедушки Моисея. Я вернул чашку ей в руки и она опять стала целой, что её ещё больше повергло в смятение. Мама не стала проверять, правду ли я сказал, что мне уже знакомо содержание дюжины томиков, но спросила, какие же книжки мне больше всего понравились. Когда я назвал «Алису в стране чудес» Льюиса Кэррола и «Затерянный мир» Конан Дойля, она второй раз уронила злополучную чашку, и мне вновь пришлось её восстанавливать. Потом я долго объяснял, что мне понравилось и что нет. Особенно маму поразила моя разгромная «рецензия» на рассказы о Шерлоке Холмсе, в которых раздражение у меня вызвал тупица Ватсон. Необузданная фантазия пушкинских сказок меня приводила в восторг. Мама прижала мою голову к груди, гладила мои волосы, а из глаз её обильно катились слёзы. Я это хорошо запомнил, как и то, что было, когда поздно вечером пришел отец. Я уже спал в своей кровати, но отчетливо помню, как наяву, встревоженные громадные глаза мамы, её сбивчивый рассказ о моих проделках. Отец внимательно слушал, потом долго ходил по комнате и, наконец, обняв мать, стал её успокаивать. Потом они долго говорили. Из всего сказанного я запомнил слова отца: «Бедный мальчик. Ему будет очень тяжело жить в этом мире. Мы должны сделать всё, чтобы предупредить возможные неприятности».
Во всяком случае, я получил свободный доступ к богатой библиотеке в отцовском кабинете. Удовлетворению любопытства, которое у меня проснулось к сокровищам человеческих знаний, сосредоточенных в книгах, я посвящал не более часа в сутки. Успевал поразительно много, чем приводил в смятение родителей, задавая совершенно немыслимые вопросы из самых различных областей знаний. Настоящим клондайком были обнаруженные на полках чернозолотые тома энциклопедического словаря Брокгауза и Эфрона, трёхтомник Брэма, всемирная история.
Полнейшее игнорирование авторитетов, проистекавшее из-за детской непосредственности восприятия, помогало мне видеть описанные факты по-своему, обнажать удивительные противоречия в толковании каких-либо событий и явлений, видеть проблемы с совершенно немыслимых точек зрения.
Остальное время, как и подобает мальчишкам моего возраста, я гонял по двору, в парке, на берегу Днепра.
