— Хорошо. Будь внимателен, как я тебя учил. Зря боеприпасы не расходуй.
Самолёты продолжали идти плотным строем. Как только мессеры приблизились, Алёша дал короткую очередь с таким расчётом, чтобы ведущий мессер не смог занять удобную позицию для стрельбы. Немец всё прилаживался, стараясь вызвать огонь, в то же время оставаясь в мёртвой зоне. Но Алёшин пулемёт молчал. Туров тем временем опорожнил бомболюки на дорогу. Внизу началась паника. Два танка зачадили, пораженные бомбами. На дороге заметались машины, бронетранспортёры, цистерны с горючим, сталкиваясь друг с другом среди разрывов бомб.
— Ты что же, сукин сын, не стреляешь в этого фашиста? — не выдержал Мефодий, наблюдая за действиями Алёши, — уйдёт же!
— Он как раз и хочет, чтобы я стрелял и израсходовал весь боезапас, товарищ батальонный комиссар.
— У тебя этот боезапас для того, чтобы ты стрелял во врага! Ты что, его обратно повезёшь?! Ну, враги! Погодите вы у меня! Стреляй, гад!
— Открыть огонь по противнику мне может приказать только командир. К тому же я не смогу попасть, потому что мессершмитт находится в мёртвой зоне. Вот смотрите! — и Алёша, повернув до упора турель дал короткую очередь, которая огненным пунктиром прошла у самого крыла мессера.
— Мефодий, оставь парня в покое. Он делает так, как нужно.
— А с тобой я ещё тоже разберусь! Куда бомбы сбросил?
— Ты что, не видишь?
— Их было сколько? А попало сколько? Только два танка подбил и три машины! Это что?! Так воевать — на вас бомб не напасёшься! Что в газете пишут?! Каждая пуля, каждый снаряд, каждая бомба должна поразить ненавистного оккупанта! Каждая!!! А ты что?!
— Пошел ты к ебеней матери! Мудак!
— Ты ещё меня материшь? Меня?! Комиссара?! Так тебе это не пройдёт! Под трибунал пойдёте! Оба!!
Видимо у мессеров было на исходе горючее, не добившись ничего, они отвернули и ушли на северо-запад.
Удачно отбомбившись, все четыре самолёта возвращались домой. Надувшись и более не вступая в разговоры, Мефодий достал из планшета лист бумаги и стал тут же писать рапорт о происшедшем. Уже у самого аэродрома, когда Туров вышел на глиссаду и стал снижаться, самолёт тряхнуло. Из правого мотора повалил густой дым. Вокруг машины лопались белые шары разрывов.
— Вот болваны!! Немцы не сбили, так свои укокошили! — прорычал Сергей. — Понял, Мефодий, что такое современная война? Приказываю: всем покинуть машину!
Самолёт опять тряхнуло. Раздался треск. Снаряд попал прямо в машину. Фюзюляж разломился пополам, и Алёша вывалился из самолёта. Рядом падал комиссар. На нём не было парашюта… Когда бегал от командира до задней турели, писал рапорт, он, видимо, отстегнул парашют, чтобы не мешал.
Алёша дёрнул кольцо и сразу же ухватился двумя руками за меховую куртку комиссара. С шуршанием из ранца скользнули стропы и, наполнившийся воздухом белый купол медленно понёс к земле две обнявшиеся фигуры. Объятые огнём обломки самолёта рухнули на землю. Три других самолёта отвернули и поднялись повыше. Зенитная батарея прекратила огонь. У края луга, на который опускался парашют, стояла группа красноармейцев с винтовками наперевес. Они что-то кричали и махали руками.
Как только Алёша коснулся ногами земли, раздался взрыв и больше он ничего не помнил…
Мефодия взрывной волной отбросило в сторону и ударило о землю, однако он тут же вскочил на ноги. В голове звенело и уши, казалось, заложило ватой. Алёша лежал на земле. Ступня его правой ноги была срезана, как ножом. Из раны хлестала кровь. Как во сне, сбросив куртку, Мефодий закатал рукава, быстро отстегнул парашют, разрезал остатки унта и стал быстро накладывать жгут выше раны. Затем, как умел, наложил повязку, использовав индивидуальный пакет. Кровотечение прекратилось. Только после этого он огляделся и понял, что приземлились они на только что установленное минное поле. А эти красноармейцы, осторожно приближающиеся к ним, и есть сапёры, которые ставили эти мины.
Не доверяя никому, Мефодий взял Алёшу на руки и, стараясь ступать след в след за сапёрами, понёс его к опушке леса, где была скрыта злосчастная зенитная батарея.
У опушки процессию встретила группа зенитчиков во главе с младшим лейтенантом. Бледный мальчишка с кубарём в петлице щурил близорукие глаза за толстыми стёклами круглых очков. Его худое лицо, накрытое громадной, как котёл каской, покрытое копотью и пылью, казалось и вовсе детским, а стоявшая колом новенькая гимнастёрка, выдавала в нём необученного новобранца. Не опуская Алёшу наземь, Мефодий изучающе осматривал командира и таких же, как и он бойцов.
— Ты что ли стрелял? — спокойно спросил Мефодий.
— Так точно, товарищ комиссар… — шепотом ответил младший лейтенант.
— Давно в армии?
— С 22-го июня Мы все — добровольцы. Из университета. Военная подготовка была у нас ещё до войны. В лагерях. Учились на зенитчиков…
— Почему же они рядовые бойцы, а ты — младший лейтенант, стало быть, командир. Батареей командуешь?
— Так точно. Они рядовые, потому что филологи, историки, в общем, гуманитарии. А я — математик.
— Ну вот что, математик, есть у тебя транспорт?
