— Подвода есть, товарищ батальонный комиссар.
— Давай сюда. Повезу стрелка в медсанбат. Далеко?
— Нет. Я провожу, — совсем по-домашнему сказал виновато лейтенант.
— Тебе не след. Ты уже проявил инициативу. Так ведь? Дашь провожатого. Вели проверить обломки самолёта. Немедля отыскать тело славного советского пилота, орденоносца, майора товарища Сергея Фёдоровича Турова, участника Гражданской войны в Испании.
— Уже отыскали, — опустив голову прошептал математик, мы ж не хотели, мы думали немцы. Своих самолётов с начала войны не видели. А здесь батарею развернули только час назад. Меня расстреляют?
— Ты готовил данные для стрельбы?
— Так точно. Я. Только я один виноват, товарищ батальонный комиссар!
— Молодец. Хорошо стрелял. Сразу цель накрыл. Ну а что перепутал своих и чужих, так на войне всё бывает. Впредь не путай. Хотя лучше б ты математикой занимался. Небось, отличником был?
— Были всякие отметки. Но больше «отличные».
— Вижу, что отличник. Жалко стрелка, Алёшку. Вишь, он ещё и помоложе тебя, а уж калека от этой войны. Тоже доброволец. Можно сказать, сын полка. Вот и придётся тебе повоевать и за него, и за нашего славного командира Сергея Фёдоровича Турова. Так что вычисляй, математик. Ну, где твоя фура?
Через час Мефодий лично доставил Алёшу в медсанбат..
Из медсанбата отправили Алёшу в один из армейских госпиталей в тыл, в Канев.
Санитарная машина долго тряслась по разбитым просёлочным дорогам, часто петляя и прячась в зарослях пышных придорожных тополей от преследования мессеров. В машине были ещё трое таких же тяжелораненых, как Алёша: младший командир артиллерист без ноги по колено, обгорелый танкист весь в бинтах и артиллерийский капитан с ранением в живот.
Все трое часто впадали в забытие, а придя в сознание от жестокой тряски громко стонали. Алёша стучал в перегородку, машина останавливалась, и пожилой военфельдшер, не спавший уж третьи сутки, трясущимися руками делал уколы морфия раненым.
— Может и тебя, сынок, уколоть? — участливо спрашивал военфельдшер, — небось болит?
— Болит. Перетерплю. Спасибо. Им больнее.
— Да уж. У младшого абсцесс. Танкист обгорел. Тяжёлый. У капитана печень разбита. Больно им очень. Коль можешь терпеть — терпи. Молодец.
Машина останавливалась в деревнях, чаще невдалеке от сельсовета или правления колхоза. Сердобольные крестьянки несли в глеках молоко и сметану покормить раненых. Они плакали в хусточки, причитали, вспоминая своих близких, ушедших на войну, стараясь по-матерински всячески обиходить этих незнакомых покалеченных ребят, зная, что где-то кто-то также позаботится при нужде об их родных.
Небольшой древний городок Канев утопал в густых садах на высокой круче над широким Днепром. Госпиталь располагался в центре города в здании школы. Алёша хорошо поправлялся, и через две недели мог уже даже выходить на костылях во двор. Рана очень быстро затянулась, культя заростала без осложнений на удивление видавшим виды хирургам. Алёша старался больше времени проводить на воздухе, где усиленно упражнялся в ходьбе. Старый каневский чеботарь, дед Грыцько, потерявший ногу ещё на той, германской войне, обещал Алёше сделать деревяшечку вместо ступни, чтобы ему сподручней было ходить. Жил он по соседству с госпиталем. Чеботарь был большим любителем поэзии своего великого земляка Тараса Шевченко. Алёша часто ему читал напамять куски из шевченковских поэм и виршей. Читая стихи, Алёша ничего не добавлял от себя, не декламировал, а просто читал, упиваясь музыкой стиха и мягким певучим звучанием украинской речи. Смысл сам как бы накатывался, вливался в него, переполняя и выплёскиваясь наружу. Чеботарь тихо плакал, утирая очи черными от смолы пальцами. Он рассказывал Алёше со слов своего деда, как привезли по Днепру сюда, в Канев, тело великого кобзаря, поставили труну в древнем соборе, а потом похоронили на Чернечей горе на самой круче. На шевченкову могилу собирались крестьяне со всей округи, да что там округи — со всей Украины. Говорили деды, что в могиле зарыто вместе с Тарасом освящённое оружие, которое, придёт время, достанут люди и употребят против ненавистных врагов — москалей, панов и жидов.
Шевченковский памятник очень нравился деду Грыцю. Поэт стоял, опустив тяжёлую лобастую голову мыслителя на грудь в глубокой печали…
— Оцэ вин зараз думу думае про нэньку Украину… — вздыхал дед, — «Думы мои думы, лыхо мэни з вамы…»
Потом они долго ходили по залам мемориального музея, вглядываясь в портреты шевченковских героев и героинь, выполненных самим автором.
