Взрывной волной Алёшу бросило в сторону, ударило о землю и он потерял сознание.
Очнулся Алёша от прикосновения к его затылку чего-то мягкого и тёплого. В голове звенело. Лицо, особенно нос и правая скула, ныли тупой болью. Сначала Алёша не мог сообразить, где он и что с ним. С трудом повернувшись на бок, Алёша увидел над собой склонившуюся лошадь. Это был старый, списанный из кавалерии в обоз рыжий мерин Лыска, который исправно трудился в хозвзводе госпиталя. Алёша часто угощал его хлебом с солью и маленькими кусочками сахара. Мерин обычно жмурился от удовольствия и с благодарностью терся головой об алёшино плечо. Видимо лошадь отдавала предпочтение Алёше, а потому. Как и подобает боевому коню, «заботилась» о своём раненом хозяине. Алёша с трудом поднялся и взобрался на Лыска. Тот фыркая и свистя старыми лёгкими, побрёл вверх, к городским строениям. Во всём предмостье не было живой души. Обломки обозных повозок, трупы людей и лошадей остывали в предвечерних сумерках, припорошенные густой серой пылью.
Дед Грыцько уложил Алёшу в хате на лавке и приложил к скуле и носу мокрую тряпицу.
— Цэ ничого. Тилькы нис будэ трохы горбатый. Як у справжнього козака, — успокаивал дед Алёшу, — полэжы, хлпчэ. Нэ сумуй. Якось обийдэться. Коню я там дав сина. Хай поисть…
В городе не было власти. С часу на час должны были появиться немцы…
Неделю отлёживался Алёша у деда, а потом стал собираться в путь.
— Куды ж ты пидэш, хлопчэ? Оставайся у мэнэ. Якось пэрэбудэм лыху годыну. Ты вжэ одвоювався. Нихто тэбэ нэ зачэпыть.
— Нэ можу, диду. Трэба до Кыева йты. Там у мэнэ маты.
Неделю готовился Алёша к длинному и опасному путешествию. Дед сделал ему удобную деревяшечку из липового дерева и аккуратные костылики. Решено было запрячь старого Лыска в брошенную двуколку и потихоньку окольными путями, минуя большаки, пробираться на север, к Киеву. Так к концу первой недели сентября начал Алёша долгое путешествие домой.
Война перешагнула на другой, левый берег Днепра, однако не было на правом берегу спокойствия. Оккупанты устанавливали новый порядок. Выходили из окружения разрозненными группами и по одиночке красноармейцы. Каждая хата настораживалась на стук в окно или дверь, с трепетом ожидая, что он несёт с собой.
Алёшу никто не трогал. Ни свои, ни чужие. Ему гостеприимно отворялись двери хат, и в них находился для него ночлег, еда и питьё. Иногда он ночевал в скирдах сена, а Лыска неподалеку хрустел колосьями неубранной пшеницы.
Тем временем катастрофа Юго-Западного фронта достигла своего апогея.
Вытесненные с правобережья армиями Рундштедта остатки 5-й, 21-й, 37-й, 26-й и 38-й армий неминуемо попадали в клещи, на острие которых были мощные танковые группы Гудериана с севера и Клейста с юга.
От танковых дивизий и мотомеханизированных корпусов Юго-Западного фронта остались только звонкие названия. Танковые дивизии давно уже не имели танков, личный состав едва доходил до 30–40 % штатного состава. Не хватало артиллерии, а к уцелевшим стволам снарядов, горючего для автомобилей, самолётов для авиации, средств связи для управления даже тем, что осталось. Не имея никаких резервов, командование фронтом, как умело пыталось мелкими ударами хотя бы задержать стремительное продвижение танковых клиньев Клейста и Гудериана, не имея права принять самостоятельно важные решения — вывести войска из-под угрозы окружения и уничтожения, перейти к обороне на заранее организованных позициях, так как такие решения противоречили директивным указаниям Ставки и обещаниям, данным политическим руководством фронта. Дивизии и армии, полки и батальоны, каждый на свой страх и риск, в меру умения своих командиров, в большинстве своём перед самой войной заступивших в должности, не имеющих ни малейшего представления о совремённой войне и управлении массами войск, столкнулись сам на сам с прекрасно работающей немецкой военной машиной.
